Тридцать

— Годрик! — вскрикивает Гермиона, ощущая горячую волну боли в районе лопаток, перемещение на фоне стресса редко заканчивается мягкой посадкой.  Благородный запах старой древесины гостеприимно сопровождает нервные  попытки втянуть воздух через контекст «вновь оказаться там, где быть не следует».    Вычурные узоры темных стен укоризненно оглядывают прибывшую, намекая, что она здесь лишняя. Слишком простая для сложной истории замка. И тихие стоны паркета под ногами — сигнал, что поместье принадлежит не шутливому добряку. Великану, съевшему бобы на завтрак.  Из рамы напротив смотрит статным повелением женское лицо, недовольно поджимая губы, отчего морщинки собираются вокруг симметричного рта.  Гермиона знает этот взгляд с одиннадцати лет. С первых приветствий от зеленых мантий. С первых круциатусов от Пожирателей, которыми одаряют грязнокровных. Ей почти не хочется знать запаха нового пленения, в котором безошибочно угадываются нотки проблем. Когда-то модный парфюм «Волшебный поцелуй», Лаванда много раз повторяла, как скучает по аромату, производство было остановлено, когда магазин разрушили. Она сохранила несколько капель на важный случай, чтобы будущее хоть немного походило на спокойное прошлое. Что будет, если поднять голову?  Перед ней окажутся белые волны подвенечного платья, что изящно спускаются вдоль стройного тела. Блестящие бусины и кристаллы, чинно искрящиеся на корсете. Шелковые перчатки, облегающие руки по локоть. Дорогое колье, душащее шею своей роскошью. Темные локоны, струи дорогого шелка, каскадом осыпающие тонкие плечи.  От страха девушка напротив замолкает, не в силах закричать и позвать на помощь. Кому из них сейчас нужна помощь? Брюнетка делает нервозный шаг к двери, отчего губы, испачканные красной помадой, кривятся в испуганном признании собственной беспомощности.  Почему заклинание привело к Астории в свадебном одеянии?  Сердце в груди сжимается от неприятных догадок. Рвется наружу завистливой птицей. «Счастливая сука», — злится настоящая или придуманная личность внутри.  Хочется порвать глупое платье на лоскутки. Растереть макияж на фарфоровом лице. Сорвать украшение, оставляя рваные царапины на аристократически светлой коже.  Ведь она совсем не знает Малфоя. Он не может принадлежать чертовой Гринграсс, глупо смыкающей ресницы поверх глаз, что так много могут увидеть, но не делают этого.  — Остолбеней, — голос, безвозвратно уверенный в неверном, тихо проносится по комнате. С коротким стуком тело слизеринки обмякает на пол.  Обида терзает наивную душу, и ведьма грустно усмехается, не обнаруживая следов падения на будущей миссис.  — Тори! Пусти же меня, я помогу с платьем, — хихикает девица в коридоре, восторженно протягивая гласные.  Может быть, в догадках закралась ошибка?  Теории разбиваются лишь на практике.  Ей требуется минута, чтобы вырвать темный волос и бросить его в вязкую жидкость серого флакона из стяжки на поясе.  Оборотное зелье на вкус — блевательный батончик из магазинчика Уизли.  Девушка подносит ладонь ко рту, сдерживая тошноту, замечая, как вытянулись наманикюренные пальцы. Красным, блять, цветом.  — Милая, ты обворожительна! — врывается тот самый голос из-за двери, лишая возможности отдышаться.  Нужно трижды сглотнуть слюну, чтобы подавить очередной рвотный позыв от мерзкого голоса старшей Гринграсс. Типичной слизеринской королевы треф. Недостаточно дерзкой, чтобы стать пиковой.  — Драко сойдет с ума, когда увидит тебя! — снова смеется змея, пугая белизной улыбки.  Смех резко обрывается, стоит двери скрипнуть в негостеприимной манере.  — Видеть невесту до свадьбы — плохая примета! — Дафна загораживает слои безе и вскидывает руки в стороны.  — Невесты, в целом, плохая примета, — тягуче протягивает голос, от которого по рукам бегут мурашки.  Ненастоящая сестра разочаровано вздыхает, пропуская жениха.  Дьявольски красивого. В скроенном по фигуре костюме черного цвета, из-под которого торжественно выбивается белая шелковая рубашка, острыми краями царапая шею.  Ожидание ощутить его взгляд на себе затмевает все другие. И разочарование, от отсутствия загаданного, досадно размывает комнату, слезами собираясь в уголках глаз. Вот он. Живой. Чужой. Играющий только по своим правилам, которые не выгодны другим.  Жестокий к чувствам, что умеет внушить. Бескомпромиссный в погоне за победой. Кто теперь знает, что значит настоящая победа? Гермиона отворачивается к зеркалу и часто моргает, унимая горечь от чужого счастья.  Все сказанные слова, данные обещания, дурманящие видения — одна сплошная ложь, в которую хотелось верить.  Быть особенной для плохого парня, которого, кажется, она когда-то ненавидела, но позабыла об этом, невесома шаря руками в поисках его тела на другой стороне кровати. Сторона так и не стала общей?  — Жены куда лучше невест, — смеется Дафна, не замечая трагедии.  — Оставь нас, — по-хозяйски приказывает мужчина, зная, кому принадлежит власть.  Любит ли он девушку, в чье тело сейчас заключены душа и разум той, что он, возможно, мог бы полюбить в другом будущем?  — Твоя сестрица сообщила, что ты мечтала об этом дне с четырнадцати лет. Расскажи мне, каково, когда мечты сбываются? — безэмоционально задаёт вопрос Драко, спиной облокачиваясь о стену. Его глаза пусть теперь и направлены на собеседницу, но дымкой стреляют сквозь, не ища реакции.  Ведьма тяжело сглатывает скопившуюся слюну и на несколько секунд зависает, обдумывая, каково же это? — Салазар, я воспользуюсь техникой Локонса с изъятием костей, если ты меня не пропустишь! Крик Блейза за дверью вызывает у Малфоя тихую улыбку, которая тут же тонет в напускном безразличии. И ей почти приятно, что их дружба сильнее, чем оказались газетные вырезки о золотой троице, видимо, прогневавшей святых.  Магия тормозит петли, защищая вековые стены от оправданной злобы. Медик тяжело дышит, не отнимая взгляда от человека, которого боялся не найти, если бы тот решил пропасть.  — Угрожаешь навыками Злотопуста? — шутливо спрашивает Драко, позабыв о девушке. — Уизли научил меня заклинанию слизней, — также нежно рычит Забини.  Он внезапно оборачивается, осознавая, что диалог поделен больше, чем на две персоны.  — Астория… — с долей разочарования проговаривает мулат, смягчая тон, но тут же бросает взволнованный взгляд на друга и поворачивается обратно. — Ты прекрасно выглядишь. Манеры, воспитанные с детства, не исчезают даже под гнетом навалившейся скорби. Лицемерный комплимент уместно ложиться на приветствие. Только ломает что-то внутри адресата.  — Малфой…  — Темный Лорд прибыл. Нам пора, — испуганно щебечет вернувшаяся Дафна, подбегая к родственнице. Молодая волшебница произносит неизвестное заклинание, но механизм защиты не включается, точно зная, что без палочки отразит ее детское нападение.  Грудь сдавливает корсетом, и шнуровка аккуратным рисунком запечатывает приоткрытую спину.  Мягкий свет искр, и помада ровным слоем возвращается на идеальный овал губ.  Вспышка. И щеки покрываются скромным румянцем, имитируя образ солистки Ведуний с обложки журнала.  Против воли Гермиона признает красоту слизеринки, смотрящей из зеркала. Приторную, оттого притворную, идущую от блеска волос, а не глаз.  — Все будет хорошо, — успокаивающе шепчет старшая Гринграсс.  Кружиться в вальсе на глазах у людей, что ненавидит.   Принимать сладкие речи из уст, отравленных спесью лживой чистоты, которой им не суждено любоваться.  Фальшиво улыбаться в ответ на поздравления, адресованные другой девушке. Другой хозяйке Мэнора. Другой. Это означает «все будет хорошо»? Мужчины резко покидают комнату, спеша встретить предводителя.  — Помни, после рождения вашего ребенка, все изменится. Твоему супругу нужно чуть больше времени, чтобы… — она так сочувственно спотыкается, что Гермиона сглатывает скопившуюся слюну, ожидая продолжения. — Чтобы полюбить тебя. Ведь ты такая замечательная… — голос переходит на сопереживательный шепот.  Под лопаткой неприятно щиплет от прикосновения Дафны, нетерпеливо подталкивающей в коридор на выход.  Но из коридоров лжи так просто не выйти. Пугающие виражи лестниц минорно провожают на счастливую казнь. Все происходит, как в тумане. Как будто не с ней. Громоздкие двери распахиваются по велению палочки, Дафна грациозно поворачивается к младшей девушке, прижимая к груди носовой платок, пропитанный вражескими слезами. — Не волнуйся, — наставительно проговаривает ведьма, поправляя темный локон у испуганного лица. — Хорошо, что это случится сегодня, а не через пол года, как планировалось. Не стоит тянуть. Пол года. Целых шесть месяцев, чтобы свадьбы не случилось. И еще больше времени, чтобы Малфой рассказал о планах на вечность. Невысокий мужчина с редкой сединой ласково касается руки Астории, вгоняя напряженное тело в дрожь. Отец, догадывается волшебница по добродушно-обеспокоенному взгляду. — Пора, — пытается улыбнуться он, но получается неубедительно. Звуки марша наполняют холл. Отвратительно серый, обезличенный грот, увешанный иссиня-черными флагами с белой серединой. Темные мантии со свечами в руках бесконечными рядами тянутся вдоль стен. Безликие капюшоны скрывают пустые взгляды в такой не выдающийся день. Жаль, ее взгляды на жизнь не скрыть. Пожиратель в белой, до боли знакомой маске, стоит в центре зала перед своим покровителем, ожидая добычу, которая сама идет в испачканные руки. — Обещаешь ли ты любить и защищать ее до конца своих дней?  Легко присягнуть клятве ветреными словами.  Он обещает. Ему легко дается ложь.  Впервые за этот бесконечный день, он смотрит на нее. Серыми колкими глазами всматривается в зеленый ободок напротив.  Видит ли он то, чему девушка так и не может найти объяснения? Спотыкается ли взглядом о сохраненные крупицы надежды?  Ведь зеленый — все еще символ веры.  Сквозь сетчатую ткань фаты в целомудренном пространстве он выглядит фантомом из воспоминаний будущего. Иллюзорным мороком, четким и размытым одновременно, как воспоминание, которое уже начало стираться. Том шепчет, и слизеринцец покорно отвечает на его вопросы. — Да. Две буквы. Две разные буквы, соединившиеся в одно слово с удвоенным значением.  Только ее согласия не спрашивают. Словно права голоса нет. Будто она по умолчанию согласна. И он останавливается за секунду до того, как их губы должны соприкоснуться. Словно взвешивая необходимость официальной интимности на чужих глазах. Ведь это ниже его достоинства: делать так, как другие.  Упрямая пауза досадно скребет когтями по сердечному клапану.  Пусть поцелуй скрепит очередную ложь, чтобы цирк со львами подошёл к концу. Ведь он символизирует начало другой истории, которая ставит крест на предыдущей.  Запах мяты, совсем легкий, прячется в ярких нотах табака. Он много курил сегодня. Или несколько дней подряд, готовясь к важному дню?  Стать бы вновь той Гермионой, что всему искала оправдание. Правдоподобное объяснение, даже если не истинно правдивое.  Его губы все еще так близко, что публика не видит важного расстояния между ними. Той пропасти, что разделяет все такое же черное и уже не такое белое.  Том поднимает руку в знак разрешения, и глупые зрители хлопают под аккомпанемент своих возможностей.  — Благословляю вас, мои чистокровные потомки. Лорд появляется тенью возле молодоженов, обдавая священное смрадным дыханием.  И в эту минуту Гермиону, наконец, догоняет паника. Осознание, где и с кем она находится.  Перед глазами лишь красные пятна тревоги, сигналы, что нужно бежать.  Куда-то, а не за кем-то. Крупицы страха слепым пятном прикрывают уставший серый слой кожи на лице темного предводителя. Он действительно слабеет.  Драко, как ни в чем не бывало, вкладывает пальцы правой руки в раскрытую ладонь, левой обнимая за талию. Вальс? Она знает каждые три четверти военного танца. И ни одной ноты из мажора. Движения автоматические. Кажется, чужое тело живет собственной жизнью отдельно от подсаженного сознания. Бракованное кольцо на пальце — словно груз на плечах. Ордену так часто приходилось собирать вещи, что понятие личного стерлось. Каждая вещь, которая потенциально может пригодиться, одновременно твоя и моя. Общая и ничья.  Но в действительности, у нее не осталось ничего своего. Не осталось детских фотографий, которые были стёрты вместе с памятью родителей. Не осталось шарфов в цветах Гриффиндора, которыми она размахивала на матчах, скандируя имя Гарри с трибун. Одинаковые чёрные одежды, мешки со снадобьями и колбы с зельями — вот, что стало принадлежать ей. Но это кольцо — как символ всего чужого и не естественного, ощущается родным. Ведьма рассматривает безымянное кольцо Малфоя, зная, что сама забраковала свою свободу, позволив самую первую мысль, что «они» смогут. — Сколько моих обещаний тебе необходимо, чтобы тебе не приходило в голову изображать Асторию на глазах Реддла и псовой своры?  От удивления Гермиона делает лишний шаг правой ногой, и Драко крепче прижимает женское тело к себе, нивелируя ошибку.  Он все испортил, появившись в грязной белой маске на не предначертанной битве. Принеся с собой смерть, страх и нелепую надежду. Оставалось лишь мечтать о безоговорочной принадлежности, пока он стимулировал ее раны, показывая изъяны и без того не идеального мира.  Только Малфой говорил правду в лицо, когда не утаивал честность за маской. При прочих равных, Орден маску даже не снимал.  Чем чаще он водил подушечками пальцев по шрамам на сердце, тем сильнее оно тяготело к темноте, сосредоточенной в прикосновениях душ.  В том, что другие называли уродством, они находили принятие: в следах сектумсемпры под острым ребром, ядовитых рунах вдоль мышц и силе, ставшей слабостью. В одиночестве, заставляющим объединяться. Против Реддла. Против войны. Против тяги друг к другу.  Проклятые руки сковали наручниками не из стали, созидающими новое, недоступное любопытным взглядам со стороны. Они никогда не поймут простых вещей, сложно изложенных языком. Будто иностранцы, ставшие заложниками диалектизма.  «Обычные» чувства умерли задолго до войны. Ложные, навязанные истины преследовали до края бездны, пока наивно не спрыгнули следом. Они не могут «как все».  — Или тебе не давала покоя брачная ночь без твоего участия? Щеки вспыхивают румянцем от невозможности возразить.  Мысль о его прикосновениях к другой убивает то, что никак не может умереть. Ведь для этого чувства в мире еще не предназначен однозначный палач. Кажется, что во внимательной сетчатке глаз отображается она настоящая. Не фальшивая Астория. Не его будущая миссис. А Гермиона Грейнджер. Гриффиндорская отличница, пропитавшаяся ненавистью из слизеринского отражения в зеркале. Потому что ей принадлежит не кольцо. Единственным в мире, что стало её — это он. — Я тебя ненавижу, — торжественно клянется ведьма, пугаясь забытой слабости в собственном голосе. Завтра снова будут войны, миссии и молитвы, что цель оправдает средства. Походный рюкзак безлико ждёт ее возле входа койки в подпольном магазинчике Ирана, чтобы сопроводить в новое путешествие. Завтра вновь настигнут флэшбэки прошлого, страхи и сожаления, что идея не всегда совпадает с реальностью. Загадка крестражей мертвой петлей повисла на шее, напоминая о себе всякий раз, когда Гарри убирает отросшую челку со лба. Завтра опять проявятся недомолвки, тайны и секреты, где второстепенные персонажи развивают кульминацию. Снитч, делюминатор, сказки и неизвестная, отсюда такая важная интуитивно, шкатулка. Четыре предмета, не связанные между собой, призванные помочь в достижении мира. Но сегодня в голове Гермионы лишь то, что ясно видят глаза: лицо человека, давшего зрение. Он тоже слышит слабость, сквозящую в силе слов. Тоже не верит обманчивой уверенности, прокручивая в голове атласную ленту с ее запястья. — Ненавидь, Грейнджер, так будет проще для всех. На утро веки опухнут от слез его правды, не до конца понятной честности из будущего, где между любовью и ненавистью тысяча шагов в разные стороны, но в итоге один решающий в конкретную. — Сделай так, чтобы я больше никогда тебя не видела. Все родное нужно отпускать. Так гласит неписанное правило их времени. Все, что может стать близким, необходимо держать, как можно дальше, только так есть призрачная надежда сохранить. Молчание между ними было густое, как туман перед рассветом. Он сжал ее пальцы так крепко, будто это был последний якорь, удерживающий его здесь. А Гермиона — на краю, где каждое слово могло стать либо мостом, либо пропастью. Его глаза ответили раньше, чем губы. В них была та же боль, та же злость, но и что-то новое. Роковое понимание, что иногда теории любви недостаточно. — Тогда иди, — монотонно отвечает Драко, сжимает челюсть и отворачивается от истеричного спокойствия напротив. Недобро усмехается, выпуская девушку из своих объятий. Но больше не смотрит. Больше не поворачивается. Больше не ищет ответов в упрямых глазах. Дверь будто закрылась. Точка. И где-то в этой тишине должно начаться общее исцеление.