Тридцать один

Желание коммуникации — это базовая настройка человечного мозга. Оказалось, абсолютное одиночество убивает не то, чтобы медленно, но столь методично, что волей не волей придется заговорить хоть с кем-нибудь.  Орден будто бы и остался прежним за время ее уединения, но смотреть на него сквозь призму розовых очков тоже не получалось. — Почему мы снова едим тыквенную кашу, — с отвращением уточняет Симус, вяло размазывая субстанцию по краям тарелки. — Тыква очень питательная, — скромно отвечает Тонкс, еле слышно выдыхая в свою миску. — Мне нравился тыквенный сок в Хогвартсе, — пожимает плечами Гермиона, удивляясь органичности общения с теми, от кого было приятно отдалиться.  Ведьма вглядывается в пошлый цвет месива, зачерпывая полную ложку. Это блюдо лучше есть с закрытыми глазами.  — Гребаный мудак!  По комнате проходит рябь, означающая, что через защитные чары кто-то прошел. Но девушка и так знает, кто зачастил выбирать сочные выражения.  — Рон, что с тобой? — Джинни подлетает к брату, пытаясь продержать того за плечо.  Его левая нога жалобно окропляет кровью свеже вымытый пол в порыве бессонницы.  Он вернулся с очередного сражения. Все привыкли, что кроме этого, ничего не имеет смысла. Ни количество убитых, ни количество умерших, ни сколько ран было получено. Лишь жизнь, полученная взаймы.  — Они совсем обезумели… — заикаясь, продолжает Колин, ковыляя следом.  Вид мало чем лучше, чем у Рона, но в глазах куда больше страха.  — Что произошло? Вы ведь были на разведке? Парни замолкают, вдыхая спокойный воздух штаба. Эта пауза вызывает напряжение у Гермионы.  — Они подожгли заживо даже детей, — тихо проговаривает Уизли, погружая оглушительные охи беспокойства вокруг в тишину.  В тяжелую и вязкую тишину. — Но зачем?.. — жалобно спрашивает рыжеволосая волшебница и кладет руку вниз беременного живота.  Теперь уже брат придерживает сестру за плечо, забывая о собственной боли.  — Смысла в происходящем уже давно нет, — отзывается Лаванда. Плотные кружева вуалей на ее лице сменились легким фатином. Шрамы, заметные после колдохирургии Блейза, хоть еще видны красными линиями, но блекнут розовым с каждым днем.  — Это было магловская деревня… — Это не просто нападения. Это послание, — мистически шепчет Криви, убирая руки в карманы. — Какое, к черту, послание? — резко встревает Джонс, еще один новичок, ее пальцы нервно барабанят по дереву. — Они просто убивают, потому что могут! В углу, закутанный в плащ, внезапно подает голос Захария Смит. — Нет. Они ищут кого-то. Тишина повисла тяжелее дыма. — Кого? — спросил Рон. — Гарри? Это мы и так знаем. Смит медленно поднимает глаза — в них отражается тусклый свет ламп. — Того, кто знает то, что не должен. Грейнджер мрачно усмехается. — Значит, они боятся. Джонс фыркает. — Страшные вещи творят те, кто боится. За окном что-то шуршит. Все разом замолкают, руки машинально тянутся к палочкам. Но это лишь игры обезвоженного счастьем разума против тех, кто боится.

***

Поясная сумка с заклятьем незримого расширения щелкает застежкой на поясе.  Гермиона присаживается на край стула в бывшем кабинете Грюма, заранее ностальгируя перед дальней дорогой. Комната напоминала логово уставшего зверя — тесная, задымлённая, пропитанная запахом старого пергамента и крепкого кофе. Стены покрыты картами с кроваво-красными отметинами последних атак. На одной висит портрет Альбуса Дамблдора, но глаза заклеены газетной вырезкой «ПРОПАЛ БЕЗ ВЕСТИ». В углу — доска с фото исчезнувших: лица, перечёркнутые крест-накрест. Пальцами оглаживает резные ручки ящиков, неосознанно выдвигая и задвигая каждый поочередно. Механизм последнего западает, словно что-то застряло.  Ведьма опускается на корточки, палочкой подсвечивая деревянные полки. Пальцы ловко добираются на куска бумаги, мешающему полозьям.  Оно поворачивает белый листок тыльной стороной, шумно выдыхая, когда узнает изображенные на нем лица. Смех и улыбки первого состава Ордена Феникса. Мама Гарри. Отец Невилла.  — Сентиментальный старик, — слезливо шепчет девушка, пряча колдографию в ящик.  Дверь закрылась за ней с глухим щелчком. Коридор штаба Ордена был пуст: ни шагов, ни голосов, только мерцающие светильники, отбрасывающие неровные тени на стены. Поиски крестражей научили жизни в лишении и неудобствах. Через месяц завывания ветра уже не пугают, беспокоит лишь зловещая тишина. Артур как-то поделился секретом заклинания, которое превращает палатку в уютные, насколько это возможно, комнаты с небольшой кухней. Кто же знал, как это пригодится. В деревню Эльфов не попасть с помощью магии. Оборотень сделал схематичную карту, нарисовал равнины и леса по общей памяти общины. Русалка пролила на бумагу стройные узоры горных рек. Великан заштриховал пещеры. Провидец приложил отпечаток кольца вместо компаса и пожелал удачи. Порталом можно добраться лишь до ближайшего трактира за Хогсмидом. Оттуда пробираться к побережью Клагмара и надеться, что вход будет очевидным. — Да, как же… — шепчет ведьма себе под нос. Тропинки, знакомые каждому студенту Хогвартса, теперь казались чужими — изгибались не туда, вели в туманные чащи, где корни деревьев сплетались в ловушки. Тени становились длиннее, сливаясь в единую черную массу. Последние лучи солнца цеплялись за верхушки сосен, словно не желая отпускать этот день, но лес уже готовился к ночи — воздух становился влажным и холодным, наполняясь шепотом пробуждающихся ночных созданий. Гермиона остановилась на небольшой поляне, достала палочку и провела в воздухе. — Мунифико! Палатка развернулась сама собой, бесшумно вставая между корней. Не роскошь, но убежище. Ветер шевелил листву, и звук этот напоминал чьи-то осторожные шаги. Гермиона замерла, прислушиваясь. — Просто лес, — прошептала она, но рука все равно сжимала палочку. Девушка присела, осторожно ощупывая землю — сухие ветки, прошлогодняя листва. Идеальное место для костра, если бы не одно "но". Огонь здесь — как сигнальная ракета. Она сжала в руке горсть сухого мха, размышляя. — Огниво, — шепнул бы Рон, копаясь в карманах. — Заклинание, — поправил бы Гарри, уже доставая палочку. Она резко щелкнула пальцами, поджигая траву и ветки. Тепло создавало иллюзию дружеского присутствия. Палатка казалась вдруг слишком большой для нее одной без кровати, где раньше лежал Рон. Его одеяло всегда пахло жвачкой и порохом от дешёвых фейерверков Уизли. Снаружи завыл ветер, и полотно палатки затрепетало, будто что-то пробежало совсем рядом — лёгкое, быстрое, не человеческое. Гермиона не шевельнулась. Только пальцы сами сжали палочку под подушкой. Последний раз, когда она проверяла периметр, в грязи у ручья отпечатался след — слишком крупный для фестрала, слишком глубокий для человека. Костер снаружи давно потух, но в воздухе стоял запах гари — сладковатый, как горелое сахарное зелье. Гермиона закрыла глаза. Если это Пожиратели — они давно бы уже напали. Если животные — они бы шумели. Если Рон.. Где-то в чаще хрустнула ветка. Но Рона с Гарри здесь нет. А может, и вовсе не было звука — просто старый лес помнил слишком многое. Помнил шаги Пожирателей, прячущихся среди мхов. Помнил крики студентов, убегающих от троллей. Помнил даже тех, кто так и не вышел из его чащи.

***

Первые лучи солнца пробивались сквозь ткань палатки, окрашивая пространство в тусклый, пыльный золотистый свет. Гермиона открыла глаза, мгновение не понимая, где она. Потом осознание ударило, как всегда — острое и неумолимое. Лес вокруг молчал. Слишком молчал. Даже птицы не пели. Она приподнялась на локте, прислушиваясь. Воздух внутри палатки был спёртым, пахнущим пылью, потом и металлическим привкусом страха, оставшегося с прошлой ночи. Её спальник сполз, обнажив руку — кожа была покрыта мурашками от утреннего холода. Волшебница потянулась к палочке, всё ещё зажатой в руке. Пальцы онемели от того, что всю ночь сжимали её слишком крепко. Она раздвинула полог палатки и замерла. Лес стоял в странном, неподвижном мареве. Туман стелился по земле, цепляясь за камни, будто не желая отпускать ночные тайны. Тропа от импровизированного лагеря извивалась, как змея, то исчезая под слоем листвы, то вновь появляясь, будто испытывая её. Гермиона шла, не сворачивая. Сапоги приятно вязли в мягком мху. Ветви царапали руки, но она знала — то, что она ищет, не лежит на протоптанных дорожках. Где-то впереди зажурчала вода, растворяясь голосом русалки. Ветви деревьев согнулись в неестественном поклоне, открывая новую тропу – ту, которой не было на картах. Ту, что вела глубже. К месту, где все вибрировало от древней силы, а тени двигались самостоятельно. Они сгущались между древними стволами, словно сама ночь сплетала здесь свои чёрные сети. Воздух был тяжелым, пропитанным запахом прелой листвы и чего-то… мертвого. Деревья стояли, как немые стражи, скрипели на ветру, будто шептали предостережения. Даже лунный свет не решался пробиться сквозь этот частокол из мрака, лишь изредка бросая бледные блики на землю, усеянную костями птиц. Местами земля проваливалась в топи, где пузырилась черная жижа, выпуская пузыри зловонного газа. Вода в редких ручьях была мутной, с кровавым отливом, и даже рыбы в ней плавали будто слепые, с острыми, как иглы, зубами.   Здесь не было ни фей, ни добрых зверей. Вместо них в чаще мелькали красные глаза, следившие за каждым шагом. Иногда раздавался хриплый смех, но когда Гермиона оборачивалась — там никого не было. Лишь вороны с человечьими голосами каркали с ветвей, предрекая гибель. Только девушка знала: встретить Ворона — к спасению. — Только доброе сердце и уважение к эльфам могут привести сюда, — повторяла гриффиндорка слова, небрежно написанные на обороте карты. — Нужно оставить угощение у старого дуба с лицом и прошептать: "Я пришёл без приказа". Гермиона остановилась перед старым дубом, его морщинистая кора напоминала лицо спящего великана. Ветер шевелил листья, рассказывая что-то на забытом языке леса. Она достала из сумки три вещи: кусочек тёплого сливочного кекса, завернутый в дубовый лист, шоколадную лягушку и бутылку парного молока, запечатанную воском. — Я пришла без приказа, — шепчет волшебница, прикладывая ладонь к сухой коре. Но проводник не появляется. Пока она ворчит про себя, что «нужно было взять карту мародёров», из тумана выскользает тень. — Мисс не должна здесь быть, — прошипел тонкий голосок. Гермиона вздрогнула. Перед ней стоял домовый эльф — не Добби, не Фрейни, а кто-то новый. Его глаза были огромными, испуганными, а в руках он сжимал рваный носок — явно подарок от какого-то студента. — Я не твоя госпожа, — быстро отвечает Гермиона, поднимая руки. — Я пришла за помощью. Эльф затряс головой, уши его хлопали, как крылья летучей мыши. — Нельзя! Нельзя! Хозяева узнают — накажут! — Какие хозяева? — нахмурилась Гермиона. — Разве ты не свободный эльф? Он замер, потом прошептал. — Старые хозяева. В голове. И тогда она поняла, сколько на самом деле боли принесли люди маленькому народу. Туман сгущался, цепляясь за плащ Гермионы мокрыми пальцами. Эльф перед ней съёжился, его огромные глаза блестели, как лужицы после дождя. — Мисс должна уйти, — прошептал он, сжимая в кулачках края своего рваного одеяния. — Здесь не место для волшебников. Гермиона присела на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне. — Я пришла не как волшебник. Я пришла как друг. Эльф затряс головой, уши его трепетали. — Люди и эльфы не могут быть друзьями! — Могут, — твёрдо сказала она. — Добби был моим другом. И Фрейни тоже мой друг. Имена заставили эльфа замереть. Его взгляд дрогнул. — Добби… свободный эльф, — пробормотал он, словно это было волшебное заклинание. — Да. И ты тоже свободен. — Но деревня… секрет! Гермиона глубоко вдохнула. — Я знаю. И я не хочу разрушать ваш покой. Но я пришла, потому что мне нужна помощь — и больше мне не к кому обратиться. Эльф нахмурился. — Какая помощь? Мисс не понимает! — прошептал он, сжимая в руках рваный носок. — Нас нельзя найти! Если Они узнают... — Я понимаю больше, чем ты думаешь, — голос её звучал тихо, но в нём была сталь. — Тёмный Лорд вернулся. И когда он придёт — он убьёт всех. Волшебников, маглов... всех. Эльф замер, его дыхание участилось. — Но... но эльфов... — Да, эльфов он, возможно, пощадит, — ее губы искривились в горькой усмешке. — Чтобы вы продолжали служить. Как вещи. Как мебель. Она увидела, как его глаза наполнились ужасом — не страхом наказания, а чем-то худшим: осознанием. — Но... мы не можем... — Можете, — Гермиона наклонилась ближе. — Его магия не действует на вас так, как на нас. Вы можете проходить там, где мы бессильны. Видеть то, что от нас скрыто. В воздухе повисло молчание. Где-то вдали прокричала сова. — Почему... почему мисс пришла именно к нам? Пальцы Гермионы сжались в кулаки. — Потому что если он победит — последними свободными существами в этом мире останутся только вы. И тогда... Она сделала паузу, глядя ему прямо в глаза. — Тогда именно вам придётся спасать всех остальных. Эльф задрожал. Потом медленно, очень медленно кивнул. И туман расступился, открывая тропинку из светящихся камешков. А где-то впереди, в тени деревьев, мерцали огоньки деревни — и, возможно, чьи-то давно пропавшие глаза. Ведьма обернулась, последним взглядом отсекая дорогу назад, и задумалась над очередной иронией мироздания: ищите помощь у тех, кого все считают бесправными. Иногда самые слабые оказываются сильнее всех. Может быть, сейчас Малфой ворочался во сне, не понимая, почему ему снится образ маленького эльфа, ведущего войну, которую не смогли выиграть волшебники. Девушка подняла глаза к темному небу, усыпанному звездами, чтобы вновь не разглядеть огнедышащее созвездие. Дорожка извивалась между корнями древних деревьев, словно река, сотканная из лунного света. Каждый камешек — не больше напёрстка — мерцал мягким, переливчатым сиянием: то голубым, как вода в лесных ручьях, то зелёным, как светлячки в июльскую ночь. Гермиона шла осторожно, чувствуя, как камни теплеют под её босыми ногами (ведь эльф попросил оставить обувь у входа — «чтобы не тревожить землю»). — Свет не просто так, — прошептал её провожатый. — Он меняется. Если наступить на голубой — камень зазвенит, как колокольчик. Если на зелёный — вокруг вспыхнут крошечные огоньки, похожие на россыпь звёзд. А белые, самые редкие, вели к секретным местам — но их могли видеть только древние эльфы. Где-то впереди, за поворотом, дорожка раздваивалась: одна ветвь вела к деревне, другая — вглубь леса. Чем дальше они продвигались, тем явственнее Гермиона чувствовала — это не просто тропа. Это путеводная нить, сотканная из волшебства, которое не подчинялось законам её мира. Камни пели под ногами на языке, забытом даже феями, а воздух пах мёдом и чем-то древним — возможно, самой свободой. — Их свет тускнеет при приближении тех, кто несёт злые намерения, — назидательно продолжало крохотное существо. — А эти камни краснеют, когда болит сердце, — он осторожно поворачивается, и колдунья видит, как розовый под ее ногами превращается в ядовито-алый. В голове промелькнуло не осунувшееся лицо Гарри, потускневшие волосы Джинни или уставший взгляд жизнерадостного Рона. А бледные, тонкие пальцы, закованные в брачные узы. Девушка резко дёргает головой, будто отгоняя наваждение. — Он — часть системы, которую я разрушаю, — шепчет она, но голос дает трещину. Ведьма шагает дальше, оставляя недодуманные мысли там, где им и место — в темноте между деревьями. Но когда светящиеся камешки замигали у её ног, один — самый яркий — вспыхнул серебристым. Цвет его волос при лунном свете. Гермиона ускорила шаг, будто убегая. Последний камень под ногами расплылся, как капля ртути, и внезапно воздух дрогнул. Тропинка оборвалась, будто её перерезали ножницами. Гриффиндорка сделала шаг вперёд — и трава под ногами внезапно стала мягкой, как бархат, а запах старого леса сменился ароматом тёплого хлеба и сушёных трав. Она подняла глаза. Деревня эльфов оказалась не под землёй и не на ней — а между. Дома-грибы росли прямо из стволов деревьев, их шляпки-крыши переливались на солнце, как шёлк. Двери — из коры и паутины, настолько маленькие, что человек не смог бы протиснуться даже на четвереньках. Улочки вымощены ракушками, а между домами тянутся нити светлячков в крошечных фонариках. Здесь нет ни грохота, ни суеты — только тихое жужжание работы. Эльфы чинят одежду волшебными иглами, которые шьют сами по себе. Готовят в котлах размером с напёрсток, но запах их тушёных грибов и мёда разносится далеко вокруг. Мимо проскакивает проворная жаба с конвертом во рту. — Почтовые лягушки, — восторженно догадывается девушка, разглядывая почтальона. Из-за ближайшего гриба высовывается пара огромных глаз. Потом ещё одни. И ещё. Гермиона обводит взглядом деревню, чувствуя, как десятки пар глаз осторожно следят за ней. — Мне нужно поговорить с вашим главным, — тихо, но чётко просит шатенка. Эльфы переглядываются. — Старшую нельзя просто так вызвать, — шепчет он. — Она приходит, только если сама захочет. Гермиона кивает — она ожидала подобного. Только плана «Б» в рукаве нет. — Пожалуйста… — Госпожа теперь жесткая. Холодная. Но её сердце — не тёмное. Мы знаем разницу, — подает голос миловидная эльфийка, которую невозможно не узнать. Фрейни — будто последнее, что связывает её со старой версией себя. С той девочкой, которая верила, что можно спасти всех. Которая не знала, сколько будет стоить эта война. — Молодая миссис нуждается в защите, пока защищает других. Ее тьма добрая, в ней можно укрыться. Домовик рисует неизвестный узор и на невидимом мольберте расцветает огненный символ, не золотой, как человеческая магия, а глубокого багрового оттенка, словно выкованный из закатного света и запекшейся крови. Спираль и разорванное звено, как шейник, который больше не сковывает. Три острых языка пламени. — Гнев... — вторят голоса в такт. — Верность... — Надежда... Воздух вокруг символа задрожал. От него исходило глухое гудение - звук, который скорее ощущался костями, чем воспринимался ушами. — Грохх-таар, — прошипел эльф, и символ начал медленно вращаться, отбрасывая кровавые блики на кору деревьев. Гермиона почувствовала, как волосы на ее руках встают дыбом — этот знак пах железом и пеплом, как будто его выжигали на внутренней стороне век каждого домового эльфа на протяжении веков. Внезапно символ вспыхнул ослепительно ярко и исчез с тихим хлопком. — Теперь старшая придет, — прошептала Фрейни, внезапно ставшая на сто лет старше. — Она ненавидит этот знак... но никогда не осмелится его проигнорировать. Где-то в глубине леса зашуршали листья, будто что-то большое начало двигаться в их направлении. Гермиона думала, что знает всё о магии. До этой минуты. Она появилась бесшумно — не с привычным для эльфов хлопком, а словно материализовалась из самого воздуха, капля за каплей, как луна на черной воде. Её фигура была неестественно высокой для эльфа. Старшая щёлкнула пальцами — и время замедлилось. Капли дождя застыли в воздухе, превратившись в хрустальные бусины. Ветер замолчал на полуслове. Даже сердце пропустило удар. — Как... — Это не заклинание, — перебила Старшая. Её голос звучал на пять тонов ниже, будто говорила сама земля. — Это просьба. И мир согласился. Эльфы никогда не использовали палочки. Их магию присвоили и исказили. Она была не инструментом, а частью их сущности — живой, дышащей, требующей не заклинаний, а согласия мира. Но волшебники, одержимые контролем, вырвали её куски, перемололи в правила и встроили в свою механистичную систему. Эльфы вязали судьбы, создавая узлы из солнечных лучей для защиты. Шёпота рек для исцеления. Снов деревьев для предсказаний. Дарили имена предметам, чтобы те слушались. Называли метлу Лунной Плясуньей — и она сама подметала нужные углы. Волшебники скопировали принцип и назвали прогрессом. Но упустили главное. Старшая проводит рукой по коре Чёрного Дуба — и дерево раскрывается, как книга: корни-архивы хранили каждую мысль, сказанную под этим деревом. Листья-лезвия могли разрезать ложь от правды. — Мы записали вашу историю, — сказала эльф. — Даже ту, что вы сами забыли. Девушка растерянно рассматривает шею правительницы, стертую шрамами от душащих оков. — Ты говоришь о войне, волшебница, — произносит она, не поднимая глаз. — Но мы уже воевали. — На этот раз всё иначе. Волан-де-Морт не считает эльфов угрозой — это шанс. Эльфийка садится на резной табурет из грибной ножки, её пальцы ловко перебирают нити из лунного света, сплетая что-то между ветвями старой чернильной сливы. — Ты уверена, что это не твоя личная война? Это удар ниже пояса. Свою личную войну она давно проиграла. — Это война за свободу всех. Иглы в её руках звякнули, будто сердито. — Люди не вправе говорить с эльфами о свободе. — Он убьёт и вас тоже, — выдыхает Гермиона. — Может, не сразу... но когда поймёт, что ваша магия сильнее. Старшая замедляет движения, но не останавливается. — Мы пережили Костоправов. Пережили охоту фей. Пережили ваши "законы". Переживём и этого. Ваши проблемы для нас — лишь мгновение. — Она не как другие. Она отдаст своё имя, если попросить... — заступается Фрейни, низко приседая в реверансе. — О, она отдала свои имя. И взяла другое, которое никак не может принять, — едко проговаривает великая, и ведьма уверена, что та иронично улыбается. — Речь вовсе не обо мне. Вы знаете, зачем я здесь. Так не будем тянуть... — Последний, кто владел нашими знаниями — Салазар Слизерин, — перебивает ее эльф. — Последний, кто обманул нас, обещая то, что и так принадлежит любому народу... — Свободу, — заканчивает за нее девушка. — Именно ее Темный Лорд отнимет окончательно, если вы продолжите прятаться. — Мы способны переписать чью-то судьбу, если пожертвуем своей. Сшить рану светом луны, оставив шрам на душе того, кто причинил боль. Вызвать дождь из прошлого, чтобы увидеть лица мёртвых. Но цена всегда — память. За каждое чудо нужно платить. Старшая тронула её лоб — и в ушах Гермионы прозвучал голос Добби: — Эльфы видят душу. Она принесёт себя в жертву — не ради славы, а потому что иначе не может. Слеза катится по щеке сама по себе — и, падая, прожигает в земле дыру. В воспоминания? В прошлое? В похоронные обряды тех, кому не повезло спастись. В грубые венки на могилах. В заплаканные лица людей, эльфов и магических тварей. Ведь смерть настигает всех одинаково. Эльфы бросаются под кинжалы, чтобы защитить близких. Люди приносят цветы на их могилы. И наоборот. — Теперь понимаешь? — Старшая закрывает дыру ладонью. — Мы не боимся Волан-де-Морта. Мы боимся, что вы снова заставите нас выбирать. — Но вы не можете… Собеседница медленно выпрямляется, и ее тень ложится на Гермиону, как тяжелый саван. Черные слезы застыли на ее щеках, будто дорожки из застывшего расплавленного металла. — Нет. Одно слово. Короткое, как удар ножом. Гермиона почувствовала, как воздух вокруг них сжался, будто сам лес затаил дыхание. — Вы не понимаете, — начала она, но эльф резко вскинула руку — длинные пальцы сжались в кулак, и Гермиона ощутила, как ее голос застрял в горле. — Ты пришла с пустыми руками и полными ртами слов, — прошипела старая эльфиха. Голос ее звучал, как скрип ржавых цепей. — Ты думаешь, мы забыли? Как ваши волшебники ломали нас веками? Как смеялись, когда наши дети умирали в их подвалах? Гермиона попыталась сделать шаг вперед — и вдруг взвыла от боли. Ее ноги будто приросли к земле — корни деревьев обвили ее лодыжки, впиваясь в кожу. — Ты получила то, что заслужила, — она повернулась, ее серые лохмотья колыхнулись, как крылья мертвой птицы. — Уходи. Пока я не передумала. Затем она щелкнула пальцами, и деревня взорвалась движением. Ветви деревьев рванулись вперед, как щупальца, подхватывая ведьму, швыряя ее прочь — в чащу, в темноту, в холод. Последнее, что она увидела, прежде чем тьма поглотила ее, это белесые, слепые глаза, сверкающие в тени.