Часть 9. Police On My Back

2007 год Спагетти с фрикадельками и томатным соусом были вкусные: первая порция точно, а вот вторая встала поперек горла. — Я больше не могу. — Мортимер сдался первым, у него покраснело лицо, дышал тяжело и с присвистом. — Я столько в жизни не ел. — Лучше доедай, а не то… — Из Клайва будто выжали всю энергию — уже с минуту пытался наколоть ускользающую фрикадельку на вилку. — Да что «не то», твоя мать очень милая женщина, хватит страху нагонять! Марк с Клайвом переглянулись. Да, маман была очень милой женщиной, когда дело не касалось обедов. Марк вспомнил про пирог с почками и вздрогнул. Лишь бы не второе блюдо. Господи, пожалуйста. Мортимер отодвинул стул и медленно, вразвалочку направился в гостиную. Стоило ему появиться в дверном проеме, как маман, сидящая в компании идиотов с «Улицы Коронации», сурово спросила: — Доел? — Миссис Хатчинсон, всё было очень вкусно, но… — Так иди и доедай! — Интонации маман были бы уместны в битве при Гастингсе, из уст почти короля Вильгельма — «Так идите и убейте каждого англосакса!», и никак не увязывались с женщиной в игриво-розовом халате. Мортимер стушевался и снова сел за стол, раскрасневшись, как помидор. Марк тоже сперва пытался вырываться, апеллировать к тому, что наелся и другой — с точки зрения маман — ерунде, но потом сопротивление было сломлено, пришлось смириться с еженедельным пищевым насилием. Маман считала, что мальчики должны хорошо есть, а если мальчики не хотят хорошо есть, следует направить их на путь истинный. К сожалению, Марк невольно ее слова подтвердил — вырос до шести футов двух дюймов , чем раскачал маховик насилия до предела. Он смутно слышал, как по телевизору кто-то на кого-то ругался. Такие параллели могли бы даже повеселить, если бы не хотелось так сильно спать. Как метко говорил мистер Харрингтон: «Желудок давит на глаза». — Лады, сейчас, погодите, последний шанс! Бадди! Бадди! Сначала Марк подумал, что ослышался. Клайв завел новую собаку? Но никто ведь не лаял, когда они входили… Сперва ничего не произошло, но через пару минут из гостиной вышел очень старый, очень уставший пес и осуждающе посмотрел на каждого из сидевших за столом. Да, это действительно был Бадди: сквозь седину еще проглядывался серо-белый окрас, шерсть была тусклой, но аккуратно расчесанной. Бадди фыркнул и повернул голову к Клайву, как главному зачинщику. — Ну, дружок, подходи, макарончики, м-м-м, фрикаделечки, м-м-м, праздник живота… Бадди вздрогнул, встряхнулся и гордо удалился. Марку показалось, что напоследок собака по-стариковски пренебрежительно крякнула. — Хватит терроризировать пса, он спал! — Маман не теряла бдительности. — Всё, последняя надежда растаяла, придется самим дожирать. — Клайв… а сколько ему лет?.. Я думал, он уже… — Марк замялся, не желая произносить страшное слово. Клайв только рукой махнул и откинулся на спинку стула, хлопнув себя по появившемуся животу. Удивительно, но при таком рационе он оставался худым как щепка. Щепка. Марк тряхнул головой. — Да что ему будет-то на харчах маман, здоров как бык. — Слушай, Марк… Я не знаю, можно ли о таком спрашивать, я действительно много читал про ОБ, и вот мне интересно, почему он все-таки тебя отпустил? Марк не смог выдержать прямой взгляд Мортимера и уставился в тарелку. — Он меня не отпустил. Клайв его спугнул. — Чистая ложь. Чистая ложь, прописанная в официальных документах, потому что звучала понятно, приемлемо. Никто не хотел разбираться. Кроме Ньюпорта. Но и тот, получив правдивый ответ, посмотрел на него как на… Решил, что бедный мальчик повредился в уме. Бедный мальчик не повредился в уме. Фрикаделька выскочила из-под вилки, зубцы проскрежетали по фарфору. Не повредился в уме. Он нормальный. Нормальный. Мортимера ответ не удовлетворил: — Да, было написано, что Марта сбежала, встретила Клайва, сама побежала за помощью, а Клайв побежал в тот домик охотничий. Правильно? — Типа того, Морти. — Марк поднял глаза на Клайва, тот ковырялся в тарелке, было заметно, как сильно ему… что? Выглядел виноватым. — А что с тобой, Марк, было в это время? Пока они бегали? Марк отложил вилку. Марк отложил нож. Посмотрел на Мортимера. Мортимер ему не сочувствовал, у него на лице был написан интерес, не жадный, сплетником он не был. Чисто профессиональный. Мортимер им симпатизировал — как никак и Марк, и Клайв сейчас томятся не в полицейском участке, а за обеденным столом — непонятно, впрочем, везенье ли это или наоборот. — Мы разыгрывали сцену из «Ромео и Джульетты». Тот дал Марте кружку. Сказал выпить. Я подумал, что в кружке может быть яд. Выбил кружку. — Марк смотрел на спагетти — заворачивались вокруг вилки по золотому сечению. — Тот прострелил мне ногу. Потом ушел. Марта очень плакала. — Марк сглотнул и поморщился. Горло саднило. — Пуля расщепила доску. Я выломал длинную щепу. И снова лег на пол. Не знаю, сколько так лежал. Тот вернулся. Марта все еще плакала. Тот зашел. Наклонился. Я воткнул ему щепку куда-то в район плеча. Толкнул. Сильно. Марта выбежала, я тоже. Я держал решетку. Сказал Марте убегать. Всё. Марк отпил воды. Спагетти оставалось совсем немного. Их надо доесть, чтобы не расстраивать маман. Клайв прочистил горло и дополнил рассказ: — Ну, а я типа закричал, оттуда выхромал Марк, как лошадь подстреленная. Мы пока туда-сюда, подбежала Марта с помощью. Как-то быстро вышло, она поисковую группу нашла, прям на них вылетела. — А ОБ? — Сбежал. — Почему? Марк, ты что-то сделал? У него было достаточно времени, чтобы убить вас обоих. Марк ничего не делал. Это сделал тот, кем Марк когда-то был. Спиди. Спиди был смелым парнем, который знал, чего хочет, который догадывался, что если преступник носит маску, значит, оставляет жертвам крохотный шанс выжить. Значит, хочет что-то увидеть. И Спиди Тому это что-то показал. Марк не знал, как называется чувство, которое Спиди испытывал, вцепившись в решетку. Наверное, ненависть. Только сильнее. Что сильнее ненависти? Дьявольская ненависть?.. Бред. — Я сказал… Тот постоянно просил меня свистеть. Не знаю, зачем. Тот с каждым днем все более бессвязно говорил, что-то про канареек, чувства. Я не свистел, Тот меня бил. Потом снова просил, я снова не свистел. А когда Тот лежал… Ну. Я сказал… что-то вроде… — Марк снова отпил воды. Спагетти, которую он наматывал, кончилась. Неожиданно вспомнил, что вроде бы спагетти едят ложкой. Он не был уверен, надо потом уточнить у… Не у кого. — А теперь ты посвисти. — Посвисти? — Мортимер тоже отложил приборы и скрестил руки на груди. Его брови приподнялись, а уголки губ вжались в щеку. Скепсис. Похоже, Мортимер не понимал. — И всё? Ты предложил ОБ посвистеть? Марк пытался объяснить. Марк на самом деле пытался объяснить. Никто и никогда не верил, что Спиди мог сказать нечто, что остановило Того. А Марк верил. Спиди мог. Спиди не сдох, Спиди решил, что Марта не сдохнет, Спиди решил, что он просто не может сдохнуть в подвале в четырнадцать лет, это не укладывалось у него в голове. Он хотел пригласить Марту в кино. Он представлял, как приглашает Марту в кино. Первое, что Спиди сделал, когда его вывели из домика: потребовал у офицера ручку, а потом дохромал на ноге, которую почти не чувствовал, до Марты, отпихнул медсестру и написал на руке Марты свой домашний номер. Марта рассмеялась. Она до слез смеялась. Истерически. Спиди был уверен, что всё делает правильно. Мог ли Спиди сказать что-то такое, что испугало Того? Спиди мог всё. Это потом Спиди пропал, начал пропадать почти сразу, он пропадал, а кошмары появлялись, и на какое-то время Марк почти обезумел и держался только из-за того, что Спиди хотел пригласить Марту в кино. Неожиданно Марк почувствовал наконец что-то. Что-то было маленьким, оно немело в ноге, в дыре, заросшей неряшливо мясом. Это не было чувством Марка, это был привет от Спиди, может быть, последний привет. Настоящие чувства. Теперь он, пожалуй, мог сказать так, чтобы они, наконец, поняли. — Посвисти, сука, посвисти для меня. — Он не кричал, он сказал с томным пришептыванием, будто Марте на ушко, только без любви, только с чистой яростью, которую больше никогда не испытывал. Мортимер дернулся, а Клайв уронил вилку на пол. — Ебать, привет, Спиди. — Клайв тоже сказал шепотом, а может, и не сказал, может, это Марку послышалось. Телевизор в гостиной выключился. Маман появилась в дверях — руки уперты в бока, ноги широко расставлены. Марк посмотрел на нее, и Спиди куда-то исчез. Шею и плечи затопила свинцовая тяжесть. — Извините. — Всё, мальчики, молодцы. Валите теперь по домам. От радости Клайв вскочил, но тут же опять сел, схватился за живот и побледнел. — Всё, чуваки, провожать не буду, у меня срочные дела!

***

— Слушай, Марк… а ты ее глубоко воткнул? — Мортимер уже садился в свой старый ниссан, когда вдруг замер, задумчиво прокручивая ключи на пальце. Ещё не до конца стемнело, свет заходящего солнца разлился багровым. У соседей Клайва лаяла собака, может, тот самый мопс. Марк посмотрел на колесо своей машины. Где тут ближайшая мойка?.. — Кого? — Ну, щепу. Глубоко вошла? — Ключи продолжали звякать. — Не знаю, тогда мне казалось достаточно. Он снова ощутил, как эластично сопротивление кожи. Да. Глубоко. Как мышцы пробивались деревом. Как дерево занозило пальцы. Как он давил. А губы на лице растягивались. Он улыбался? Очень возможно. Спиди улыбался. Мортимер шмыгнул носом. Марк тряхнул головой. Так где здесь ближайшая мойка? — Угу. А кровь с места преступления брали, ты не знаешь? — Понятия не имею, мне ничего не говорили такого. — Марк наконец поднял голову. Мортимер стоял, глубоко задумавшись и тяжело после ужина дышал ртом. — Пулю вроде тоже не нашли, да? — Да, а по ране в ноге не смогли определить калибр или как там… Почему ты спрашиваешь? — Да так, ничего, вспомнил кое-что. Проверю — расскажу, а то трепать попосту… — Мортимер помедлил, не зная, куда упереть взгляд. А потом выцедил мучительно медленно: — Спасибо, что рассказал, тебе тяжело пришлось. Марк пожал плечами, хотел ответить, что тяжело пришлось не ему, а Спиди, но это звучало слишком… ограничился банальным «спасибо». Банальное «спасибо» всегда звучит отлично и всех успокаивает. — До встречи тогда, хорошо добраться. — И тебе, Мортимер. Спасибо, что помогаешь. — Пуф, Клайву попробуй не помоги, он мне тормоза перережет и пока. Мортимер хохотнул и сел в машину. Марк теперь стоял на улице один. Ему неожиданно захотелось вернуться назад, к Клайву и маман. Он был даже готов смотреть «Улицу Коронации». И есть пирог с почками. Марк тряхнул головой.

***

Марк читал. Марк делал пометки. В наушниках орал The Clash — непонятно, откуда взялся на айпаде. Мать с отцом играли в скрэббл. Приглашали и его, но играть в скрэббл без Марты показалось диким. Зачем? Обычно играли двое против двух. Мать с отцом это не смущало. Марк написал на пустой странице слово «Вечность» — действительно ли Кай складывал слово из обычных осколков льда, или это были особенные осколки, осколки того, что раньше качало кровь? Глупость. Вот как это называлось. Глупость. Все его мысли — глупость. Марк потер слезящиеся глаза. Купил читалку Sony, потому что у неё экран был особенный, с «электронными чернилами», от них не уставали глаза. Вранье — у Марка глаза почти ослепли от напряжения. Мать что-то говорила, повернувшись к нему — видел, как шевелились тонкие губы. Он вынул наушники. — Чем занимался сегодня? — Помогал Клайву в автомастерской. — С машинами? — Мать скептически приподняла брови, знала, что у Марка с этим никогда не ладилось, но зачем-то все равно уточняла. — Нет, счета. — Понятно. Что читаешь? — По работе. — Когда у тебя заканчивается отпуск? Марк щелкнул кнопкой, выключая читалку, и встал, медленно распрямляясь. Хрустнул позвоночник. Отец делал вид, что перебирает костяшки скрэббла. Мать смотрела поверх очков. Тонкая оправа. Плохо видела вблизи. Бесилась из-за того, как он отвечал на вопросы, но пока еще терпела, поджав такие же тонкие, как оправа, губы. — Боишься, уволят, и ремонты не смогу финансировать? — Марк. Собственное имя встало костью в горле. Вот бы выхаркнуть. Все его имена, все клички, сука, обезображены. Никто. Вот его бы звали никто. Как в этом. Улиссе. Не тот, над которым он чуть не издох, потому что хотел произвести впечатление на Марту, а в том, что они разбирали в Оксфорде на факультативе. Никто. — У меня пропала жена. Я думал, вы в дружеских отношениях с Мартой. Я ошибался? — Мы в дружеских отношениях. — Тогда как это все понимать? Он обвел рукой доску, отца, мать, гостиную. Марк едва сдерживался, чтобы не перейти на крик. — Мы поддерживаем тебя, как умеем. Но мне кажется, ты приехал в гости не к нам, а своему дружку. Дружку. Матери никогда не нравился Клайв, называла маман вульгарной, а Клайва неблагонадежным. Марка бесило это тогда, Марка бесило это сейчас. Но правда ведь, к кому он приехал? Он же в своём уме, он же не мог так себя обманывать, он же не мог думать, что родители изменились. Что мать… Он приехал к Клайву. — Эбби, помягче. — Отец бросил быстрый на руки Марка. Сжаты в кулаки. Не заметил, как сжал. Очень хотелось, чтобы мать поняла — сейчас самый подходящий момент захлебнуться ядовитой слюной раз и навсегда. Но нет. Конечно нет. Дернула острым плечом и запахнулась в бирюзовый кардиган плотнее. Посмотрела на отца с удивлением, будто только заметила, что тот сидит напротив. Марку надо было уходить, но он продолжал стоять. Не мог заставить себя пошевелиться. Ему было уже столько лет, а он не мог заставить себя пошевелиться. Он ненавидел этого маленького мальчика в себе, который иногда — часто — не мог заставить себя пошевелиться. — Я и так достаточно деликатна. Если бы я с Марком работала, то вряд ли бы даже здоровалась. Он неприятный, самодовольный молчун. И вызывает в людях сущностное разочарование. Только такие как Клайв с ним и якшаются, терпят, выгоду хотят получить. Марта найдёт себе достойную партию, не переживай. — Мать повернулась к Марку и кисло улыбнулась. Смотрел на себя будто со стороны. Остекленевшие голубые глаза. «Вечность» — в правом подо льдом, «Благодать» — в левом подо льдом. — Уверена, скоро получишь документы на развод по почте. Что ты так смотришь? Это просто моё мнение. Как так вышло? Как вышло, что родная мать его ненавидит? В детстве часто фантазировал о том, что приёмный. Это бы многое объяснило. Но Марк видел свидетельство о рождении. Неожиданно отмер, шагнул вперёд, а мать едва уловимо отклонилась назад. Испугалась. Даже на свадьбе стояла с лицом… Насрать. Отвела Марту в сторонку и что-то долго нашептывала. Марк наблюдал. Марк наблюдал, как Марта неуверенно рассмеялась и быстро отошла. Он тогда спросил, что же наплела дражайшая мамочка — ничегошеньки, женские штучки. Не выходи за него замуж, он больной, посмотри, он больной. Не надо было её приглашать, он не хотел, чтобы она там была, но пришлось бы тогда все рассказать Марте. Этого он не хотел больше. Марта знала кусок… пирога. Кусок пирога был приемлем, потому что Марта его с ним делила за прутьями решетки, остальное — не её дело. Тот кусок он сожрал и чуть не сдох. Он не виноват. — Пошла ты со своим мнением знаешь куда?! — Воспитали сына, да, дорогой? — Мать расплылась в ледяной улыбке. Марк вполне мог её убить. У неё же остеопороз в какой-то там стадии. Хрупкие кости. В какой-то там стадии. Он вполне мог так ей врезать прямо по оправе очков, что она больше не встанет никогда. Он не хотел щериться, но ощерился, пытаясь с собой совладать. Пусть просто заткнется. Пусть просто заткнется. Отец хотел сказать что-то еще, но что именно, Марку было уже все равно. Он развернулся и пошел в гостевую комнату. У него тряслись руки.

***

Все его вещи, оставшиеся в доме, убрали в коробки, а коробки составили в самый низ шкафа. Марк рылся в них, пытался найти… — Что ищешь? Может, я подскажу? Марк обернулся, в дверях стоял с виноватым видом отец. Наверное, виноватым. Он опустил голову и засунул руку в карманы мягких домашних штанов. Нет, не виноватый. Это как-то иначе называется. Марк отвернулся и снова начал шарить в коробке. Осталась только какая-то дрянь, совершенно бесполезные, не памятные, но, видимо, ценные вещи. Наверное, комиксы про Бэтмена мать хотела продать. Мать. Пошла на хер. Сколько можно. С таким наслаждением говорить. Такое. Всю жизнь только и слушал, и слушал, и слушал. Он тогда сидел на диване в гостиной, смотрел телевизор, на следующей неделе они с Мартой должны были начать жить вместе в Лондоне, у него было прекрасное настроение. Марта поехала к своим родителям, собрать какие-то вещи, тогда они уже переехали из Чарлбери… Он сидел на диване в гостиной и услышал телефонный разговор матери с кухни. Говорила с подругой: «Ой, ну что ты говоришь такое, пусть, конечно, попробует, но Лондон и Марк… Это будет феерический провал. Да, с девушкой. Знаешь, мне кажется, она очень приятная, но кажется немного не в себе, раз решила с ним жить, эти его вспышки… Я за неё даже волнуюсь». Она знала, что он слышал, и, наверное, даже слышала, как у него из руки выпал пульт. Он не стал ждать завтрашнего дня, уехал в тот же. Он ни разу в своей бесполезной жизни не тронул Марту и пальцем. Хотя, может, и стоило! Если бы он сделал все по-другому, может, она и не делась бы никуда от него! Может, может, может! Марк закрыл коробку вместе с воспоминаниями — так нажал на картонную крышку, что та продавилась. Засунул ее обратно в шкаф, с размаху пнув ногой. В шкафу что-то задребезжало. Попробуй продай мятые комиксы по той же цене, мама! Зря он вспылил. Будет теперь ему этим руки выкручивать, вспоминать бесконечно, надсадно. Ведь злость — доказательство нездоровья, которое мамочке так хочется в нем разглядеть. Интересного такого нездоровья: ведь резать себя с точки зрения мамочки — терпимо, а орать на мамочку, которая никак не заткнется, блядь, — психопатия. — Бинокль. — Боюсь, что… — Отец замялся, переступил с ноги на ногу. — Понятно. Марк встал с коленей. Он ходил в этих штанах и толстовке уже третий день. Совершенно на него не похоже, всегда каждый день менял вещи. И стирал каждый день. И свои вещи, и вещи Марты. Смотрел на ярлычки. Соблюдал температурный режим. Режим глажки. Не хотел портить… Боялся испортить вещи Марты, боялся ее расстроить. То, что было запрещено для машинной стирки, стирал руками. Марта над ним подтрунивала, называла енотом-полоскуном. Марк на секунду прикрыл глаза и тяжело, рвано выдохнул. Ему стало от себя противно, от грязных вещей, от… не получалось сформулировать. Если Марта правда его бросила, настолько жестоко бросила, то получается, всё, что он делал, вообще никому не было нужно. Совершенно. Всё впустую. Ему надо выйти. С биноклем или без, ему надо выйти. Хоть куда-нибудь. Он резко шагнул в сторону отца. Тот, кажется, испугался, затараторил, сжимаясь: — Мама тревожится, просто не умеет этого показать. — Замечательно. Мне от этого гораздо легче. Что мама тревожится. Когда я сидел в говне и соломе, она так же тревожилась?! — Отец вздрогнул. У него побелели губы. Марк был выше его на полголовы, он был ростом в своего деда, которого никогда в жизни не видел, который погиб во второй мировой при осаде Тобрука в Ливии. Марк нависал. Знал, что это пугает людей. — Что ты молчишь? Тревожилась?! — Конечно, Марк. Что ты такое говоришь? Мы тебя искали… Я тебя искал. — Отец попытался удержаться, сильно сощурился, но слезинка из правого глаза всё же вылилась, скользнула по морщине. Марку стало совестно. Марк сам себя последними словами заклеймил. Может, его отец и был тем еще подкаблучником, но он всегда старался. В чем-то. Старался, но ничего не вышло, отношения так и не вышли. Возможно, в этом был виноват и сам Марк. Да. Здравый смысл. Надо держаться здравого смысла, и все будет хорошо. Нет, не будет! Сука! Как он устал! Как он, блядь, устал! — У тебя есть бинокль?! Ты за птицами любил наблюдать. — Постарался говорить ровно, но интонация всё равно истерично подскакивала. — Да, конечно. Сейчас принесу. Что-то я сразу не сообразил, что ты мой можешь взять. — Отец быстро утер глаза рукавом: — Надеюсь, ты не в окна будешь подсматривать? Как этот. Как его… Марк напрягся. — Ты о ком? — Ну, констебль тут у нас был… Как его… Петерсон вроде. Я как-то увидел его в лесу, с биноклем он шел. Я подумал, констебль тоже орнитологией увлекается, а он как-то дико на меня посмотрел, потом правда закивал. Думаю, он смотрел, как народ в Чарлвелл купается. — Отец беззаботно пожал плечами. — Следил, наверное, чтоб никто не утонул, но и пугать не хотел. — А когда ты это видел? — В год, когда тебя… Когда ты пропал. Затылок начал ныть. Марк приложил к нему ладонь, но это, естественно, не помогло. — И ты ничего никогда не рассказывал? — А что я расскажу? Что видел человека с биноклем? Так я сам там с биноклем ходил. Помнишь, я еще к вам в шалаш заходил, перепугал вас до смерти со Стручком. — Отец улыбнулся воспоминаниям. В голове появилась еще мысль, усилила напряжение под черепом до критического и перед глазами посерело. Почему отец был настолько бесхребетным?.. Марк надеялся, он-то не такой… Но… ведь отец ругался по работе, скандалил с руководством, когда заставляли поиграться с цифрами перед налоговой проверкой. Значит… Отец не мог послать мать. А Марк мог послать Марту? Как насчет того, чтобы послать на хер не мать, а жену? Марк посмотрел на отца. Тот, видимо, как-то не так понял его растерянность и быстро добавил: — Но я маме не рассказывал, что вы там курили. Я тоже в детстве курил, ничего страшного тут нет. Марк с усилием переключился со своей бесхребетности. Он подумает об этом потом. — А где был Питерс, когда меня нашли? Ты помнишь? — Питерс, точно! Он вроде… Нет, прости, я помню, нам позвонили из Чиппинг-Нортона… Там столько народа понаехало, точнее, понабежало, туда же не проехать — не пройти было, дом в лесу же был. Ну… хоть убей, Марк, не помню. А что такое? — Ничего. Одолжи мне бинокль, пожалуйста, я буду аккуратен. Отец уже почти вышел из комнаты, когда вдруг обернулся, положил руку на дверной наличник: — Не обижайся на маму, вот такой она человек. — Я прекрасно знаю, какой она человек. Навроде робота. Только роботы умеют симулировать симпатию. И как только она сошлась с Мартой? Хотя Марта и с ним сошлась. Ему даже казалось, что Марта его любила. Нет. Он знал, что Марта его любила, но потом. Возможно. Перестала. Возможно. Марк присел на кровать. Он сидел, не шевелясь, пока не пришел отец с биноклем. А потом вышел из дома. Всё так же не шевелясь, но уже внутри себя, мыслями не шевелясь, они слишком больно двигались, перетекая одна в другую. Шипастые мысли. Шипастые.

***

Марк сидел на корточках за безымянным лиственным кустом и пытался держаться подальше от колючей куманики. Чувствовал он себя если не дебилом, то идиотом так точно. А Хьюго восседал у прудика, пил из кружки чай или ещё что. Марк смотрел на него в бинокль уже битых полчаса, и за полчаса Питерс разве что позу переменил. Глаза слезились то ли от бинокля, то ли от того, как сильно хотелось спать. Хьюго снова пошевелился, Марк вжался в окуляры так, что боль расплылась вокруг глаз. Нет. Просто отхлебнул сраный чай. Сзади на плечо легла рука. Марк издал полузадушенный вопль выпи, желудок ухнул вниз, он резко развернулся, занемевшие ноги не послушались — упал в повороте, ударился о землю плечом и получил хлесткой веткой по лицу. Клайв стоял над ним и, пригнувшись, хохотал в сгиб руки. — Сука, ты что тут забыл?! — Марк кое-как поднялся с земли, отряхнул колени. Жаль, нельзя было так же отряхнуть самолюбие. Он громко крикнул? Хьюго услышал? Снова приник к биноклю. Нет, нормально, сидел всё так же. — Дай поглядеть. — Свой надо было приносить. — Клайв попытался загородить ладонью окуляры, за что получил пинок в щиколотку. — Что ты тут делаешь? — Пришел следить за подозреваемым. Из дома вышла миссис Питерс. Она стояла, вцепившись в дверную ручку, и кажется, боялась подойти к Хьюго ближе. Тот даже головы не повернул. Старушка неестественно часто смаргивала. — Да дай сюда, блинский. Лучше скажи, как тебя, пай-мальчик, угораздило. — Клайв так рванул у него из рук бинокль, что Марк чуть снова не завалился — ремешок был накинут на шею. С трудом, но вывернулся из петли. — Не могу дома. На мать опять нашло. — Потер глаза до цветных кругов. — Что ты хуепутало? — Вроде того. — Ну, пришел бы ко мне. — Неловко. — А. Неловко. Ну-ну. — Клайв так старательно вглядывался, что даже кончик языка высунул. — «Дорогой, а помнишь, как ловко ты хлопанул тех школьников? — Конечно, дорогая! Вот было времечко!» — Они это говорят? Ты по губам научился читать? — Марк подался вперёд, готовый уже бежать сквозь кусты куманики. Внутри зудело. — Да не-е. Так, решил внести оживление в наружное наблюдение. — Отдай бинокль! — Марк дернул за шнурок, но Клайв держал крепко. — Я сперва хотел в мусорном ведре сделать дырку и оттуда следить за домом. Как в «Краймвотч». Крутой сериал, видал? — Звучит бредово. Я не смотрю сериалы. — Боже, как ты живешь вообще? У тебя хобби-то есть, или ты только ходишь и гундишь? Искушение согласиться было очень велико. В принципе, Клайв был прав. Когда Марк не был на работе, он ходил и гундосил. Наверное, Марту это раздражало. — Убираюсь. — Можно ли назвать компульсивное поведение хобби? Хотя. Он всегда думал, что убирался для Марты. Потому что… Когда он уезжал, то тщательно пропылесосил ковры и застелил постель… подушки поставил. На уголок. Он всё-всё сделал, как обычно. Марты там не было. Для кого он тогда убирался? Для себя? Это ему, что ли, нравится? Клайв перебил мысль вопросом: — А живешь где? — На Лордшип-Лейн дом, недалеко от станции Олдгейт-Ист. — Выходи за меня. — Он в ипотеке. — Марку захотелось перевести разговор. Думать про пустой, темный дом было… В морозилке лежал так и не приготовленный морской язык. — Ты перезвонил той девушке из библиотеки? — Завали. Я пытаюсь разобраться в своих сложных чуйствах. — Клайв раздраженно засопел. — Слушай, он встал. Бабка ушла в дом. Так. Он это… — Клайв помедлил и вдруг резко напрягся. В лесу за спиной ухнула сова. Деревья зашелестели. Шелест отдавался дрожью в пальцах. — В нашу сторону идет. — Дай бинокль! — Погоди. Так, немного не в нашу, в лес просто. Ага. Идет. Шустро. Аж через забор переступил, калитку не открыл. — Клайв резко опустил бинокль, протягивая его Марку. С лица и из интонации выхолостились обычные кривляния. — Пошли. — Куда? — За ним! Он нас выведет к трупам, я прям чую. — Каким трупам? — Не знаю! Каким-нибудь. Пошли! Марк встал, затекшие ноги неприятно кололо иголками, он обернулся в сторону леса. Ветви, тени нагромождались, двигались, смешивались, но листва шумела легко, почти весело, как в предвкушении. Раньше лес никогда не пугал Марка.