Часть 10. The Leader

2007 год Тучи сдуло, луна стояла, перечеркнутая ветвями — серебристо-дикая, плохая луна. Марк слышал шум листвы, тот напоминал отчего-то о море — в Англии море никогда не бывает слишком далеко. Он опустил голову, вглядываясь в мешанину корней. Как вены. Там море, тут вены — а всё вместе что?.. В голове клубился бред, они шли за Хьюго, изо всех сил старались не шуметь, но то и дело под ногами ломались тоненькие ветки, прячущиеся в зарослях папоротника. Хьюго не оборачивался. Он шёл по тропе, низко наклонив голову и заложив руки за спину. Зачем пошёл в лес ночью — загадка. Зачем они за ним вслед — загадка. Клайв, видимо, хотел это обсудить: то и дело начинал сбивчиво шептать, но Марк каждый раз цыкал на него. И так как два слона, не хватало ещё начать переговариваться. Марк пытался в сознании начертить схему: тропинка забирала чуть севернее и, кажется, вела к… Но до него ведь далеко ещё идти… Сглотнул. Клайв всё-таки споткнулся — упал плашмя, как мешок с картошкой, Марк едва не выругался в голос. Происходящее было настолько абсурдно, что даже музыка из Бенни Хилла не сделала бы его еще тупее. Зачем в это ввязался? Даже, если Хьюго — ОБ, зачем в это ввязался?! На самом деле ведь Марк не хотел знать, кто такой ОБ. Мысли о высокой мести за себя никогда не появлялись, нечего ему было торжественно хоронить на кладбище — чужие смерти не волновали. Он занимался их с Мартой жизнью, он не хотел во всё это лезть, ему было страшно во всё это лезть, так за каким же чертом пошел следить за Хьюго в бинокль?! Клайв всё никак не поднимался: джинсы зацепились то ли за сучок, то ли за… Спина Хьюго скрылась за буком, увитым жимолостью. Прекрасно. Марк и так плохо Питерса различал, даже ярко светившая луна не помогала. Лес полонился тенями, мешаниной звуков и — теперь — пыхтением. Марк махнул Клайву и медленно пошёл вперёд, и сделал, наверное, шагов десять, когда увидел поляну — как днём была освещена: Хьюго стоял посередине, покачиваясь. Что за хрень? Он из этих? Которые обряды проводят? Сатанисты? Готы? — Ладно, мальчики, выходите, надоело, мы переломаем в темноте ноги. — Хьюго обернулся, устало скрестил руки на груди. Он был одет в растянутый свитер — бежевый, рассечён двумя белыми полосами — и дешёвые серые брюки. Лучше бы Хьюго проводил обряды. У Марка задергался глаз. Клайв тоже услышал и громко, бессвязно выругался. — Ну и чего, блядь? Выходить? — Клав сидел на корточках, весь коричневый в своей говняно-коричневой Barbour и почти сливался с землёй. — Я не знаю. — Мальчики! Ну в самом деле. Поздновато уже. Марк выпрямился. Пальцы дрожали. Ногу начало подволакивать. Сделал два шага и вышел на поляну. Пришлось переступать через поваленное дерево, из-за ноги чуть не упал. Стиснул зубы, замер в лунном свете и попытался встать ровно. — Что ж вы пугаете мою старушку? — Марк уже приготовился защищаться от обвинений в проникновении на частную территорию, когда Хьюго добавил: — В кустах сидите. Он ничего не знал. Она не рассказала. Почему? Боялась Хьюго больше, чем воров? Почему? Почему! Марк сглотнул. Боль в ноге становилась нестерпимой. Переступил. Попытался разгрузить криво-косо сросшиеся мышцы. Клайв тоже подошёл, запыхтел позади, за правым плечом — то ли ангел-хранитель, то ли демон-искуситель. Линия поведения. Надо выработать линию поведения. Луна светила так ярко, что тень от Марка лежала прямо перед ним. Луна светила так ярко, что делала глаза Хьюго ненормально блестящими. — У тебя в кладовке лежит моя ветровка и куча другой одежды. Хьюго выразительно приподнял брови. Их разделяло пять шагов. Шесть. Да. Шесть. — Правда? И кто тебе сказал? Если и так, пусть лежит, это же просто одежда. У всех что-то лежит в кладовках, так ведь? Вот у тебя, Спиди, что лежит в кладовке? Веревка. У Марка в кладовке лежала веревка. Марк тряхнул головой. Не ведись, не слушай, гни свое, всё очевидно, всё бездоказательно, дави. Веревка — ветровка. Ты сможешь. Ты достаточно умный. — Ты всё это сделал? — Клайв пнул Марка сзади в кроссовок. У Клайва был свой взгляд. На разговор. Но разговор Клайва не касался. Никогда не касался. Марк засунул руки в карманы штанов, чтобы не скрыть дрожь пальцев. Что-то уперлось в костяшки. Солдатик. Схватил его. Сжал. Ствол маленькой винтовки впился в ладонь. Вспорол кожу. — Что «это» я сделал, дружок? — Убил ме… их. Хьюго покачал головой, как будто расстроенно. Опустил глаза, а потом вскинул — и стал молодым. Возможно, из-за луны. Возможно. Нет. Хьюго вспоминал. Прямо сейчас вспоминал. Почему он такой молодой? Почему нет морщин? Марк пытался вглядеться, но перед глазами была как пелена. Это от луны. — Конечно нет, я же не сумасшедший. Неужто до сих пор обижаетесь, что я в детстве за вами присматривал? Но вы были плохими мальчиками. — Хьюго пожал плечами. — А сейчас вы не очень хорошие взрослые, если роетесь по моим кладовкам. — Голос стал неожиданно жестким, из голоса вырвали присюсюкивание. — Где Марта? Марта. Марта. Всё было бы хорошо, если бы Марта не пропала. Куда она пропала? Марку всё равно на одежду. На зарытые под полом трупы. В мёртвых телах есть что-то непристойное. Их избегают взглядом. Марк видел мёртвые тела. Приподнял доску, чтобы понять, откуда запах. Видел выглядывающий из земли указательный палец. Палец не был телом, но и палец был непристоен. Он ничего не рассказал Марте. — Не знаю. — Хьюго дернул плечами. Щуплый. Он мог бы убить его прямо здесь. Клайв бы не помешал. И никто бы не узнал. Марк был достаточно сильным, чтобы сломать щуплой фигурке шею. Или вырвать язык. Или затолкать солдатика в глотку. Или взять сук поострее и воткнуть в живот. — Может, там же, где папочка Стручка? Выпирающий кадык на худосочной шее. Марк бы с удовольствием почувствовал его под рукой. Кадык. Не солдатика. Марк сжал солдатика крепче. Винтовка глубже вошла в ладонь. — Не трогай моего отца, сука! — Клайв завелся с пол-оборота, шагнул вперед. Марк положил свободную руку ему на плечо, удержал. Хьюго пригнул голову. Улыбнулся. Улыбка стала наконец-то добродушной. Это называется, кажется, парадоксальная эмоциональная реакция. Где-то близко крупная птица слетела с ветки. Что-то — кто-то — будто зашуршал в подлеске. Голос Хьюго перекрывал звуки. Голос Хьюго перекрывал и луну, и поляну — у Хьюго был хорошо поставленный, громкий голос. Как у матери. Марк не тряхнул головой. Затапливало. — Как же я его трону, если он уже сдох? Я ж не некрофил, могилы разрывать. Плечо Клайва дернулось — хотел ответить, хотел вести разговор, как обычно. Переругиваться. Нет. — Где Марта? — Да что ж ты, Спиди, всё Марта да Марта… Стоим в лесу ночью, а ты всё Марта, Марта… — Хьюго сделал строгое лицо. Хьюго, кажется, сущностно разочаровался. Марк хохотнул. Клайв вздрогнул. — Тебе Клайв так и не рассказал, что твоя сиротка Энни та ещё шлюха? Она тебе изменяла, кстати. — Чего, блядь?! Я вообще, блядь… я ни слухом… — Клайв задохнулся, выдохся. Марк заметил краем глаза, как Клайв обернулся на него. Что-то было в силуэте Хьюго на фоне чёрного леса; в силуэте Хьюго, подсвеченного луной, было что-то очень знакомое. Затапливало. Если бы вместо луны был фонарик, если бы вместо леса была стена… Марк больше не был маленьким. Но Хьюго был огромным. Это от луны. Трава на полянке лежала неправильно. Трава — солома, не успевшая умереть. Солома и сено. Это одно и то же, или разные вещи? Если это одинаковые вещи, почему слова разные? Вот Марк и Марта слова одинаковые, а вещи разные. Странно как. Как странно. Марк хохотнул. Затапливало. Луной. Кусочек винтовки обломился и застрял в ладони. Правая рука в кармане стала теплой, а левая, лежащая на плече Клайва, оставалась ледяной. Клайв отчего-то вскрикнул и попытался вывернуться. Не вышло. Марк видел улыбающегося Хьюго куском. Хьюго был как пол-луны. Пол-луны. Кровавой. Кто говорил, какая же кровавая сегодня луна? Кто? Он что-то читал. Спиди что-то читал. Он что-то прочитал, а потом перестал ходить на факультатив. Он тогда еще пробовал заставить себя мыслить образно. Марта никогда ему не изменяла. Может, не любила, но не изменяла. Был уверен. Совершенно точно. Это главное. Он может вспоминать, что угодно, как угодно и когда угодно, но главное, главное — Марта ему не изменяла. — Не изменяла. — Правда, а помнишь того смугленького мальчика из школы? — Опять смугленький мальчик. Смугленький мальчик преследует его? Кто этот смугленький мальчик? Может, стоит отпиздить смугленького мальчика? — Не изменяла. Клайв отчего-то вскрикнул. Пол-луны посмотрела на Клайва в полглаза, с интересом. Нет. С возбуждением. Где-то на задворках мелькнуло — зачем? Хьюго говорит это зачем? Хочет что? Завладеть ситуацией. Мысль появилась и растворилась в лунном свете. Нога очень болела. Марк то чувствовал, то не чувствовал, как сильно болела его нога. А это его нога? Это ведь может быть и чужой ногой. Там, под полом, было зарыто много ног. Кажется, четыре пары. Четыре пары — восемь ног. Или больше. Геометрическая прогрессия. Он вдруг разучился считать. Клайв кричал, потому что ногти Марка впивались ему в плечо. Марк не мог разжать руку. — Ну, смотри, Спиди, расклад: Марта либо умерла, либо сейчас ей весело у кого-нибудь на члене. Что выберешь? Марк отшвырнул Клайва назад. С видимой половины. На ней должен стоять только Хьюго. Только Хьюго должен быть видимым. Он долго держался, да? Он так долго держался, чтобы не разбить эту мерзотную рожу. Он держался так долго, чтобы понять, где его Марта, но этот не хочет говорить, где его Марта. Марта его. Он не будет её делить. Ни вдоль, ни поперек. Его. А этот её оскорбляет. Никто не может оскорблять Марту. — Это плохая загадка. Ты говоришь плохие загадки. Перестань! — Марк! — откуда-то сзади. Спиди не обернулся. Хьюго отклонился. Пропал. Но Спиди услышал хихик. Спиди подумал, что зубы выбивать очень весело. Когда выбиваешь зубы, тоже хихикаешь. Когда бьешь ногами, хихикаешь еще громче. Тот же хихикал. Значит, и Спиди похихикает. Нет. Он хотел сдвинуться, но за локоть держали пальцы. Пальцы держали за локоть, значит, Стручок стоял за ним. Спиди стало так тошно. Хьюго стоял и смеялся, стоял и говорил о Марте ужасные вещи. Марта хорошая. Марта не такая! — Зачем тебе, Марта, Спиди? Тебе нравятся шлюхи? К шлюхе у тебя чувства? Может, — Хьюго примолк. Хьюго прикусил верхнюю губу, будто пытался сдержаться, но не смог, расплылся в улыбке: — Ты ей ещё и свистишь? Марк замер, онемел, обмер, поперхнулся, почти умер и вскинул голову. То, что хотел-не хотел признавать, стало очевидным, таким ярким, что в ступор впал. Тот… Нет. Этот. Тот и Хьюго — вот они оба, два в одном, шампунь и кондиционер. Вот. Хватай! Спиди не успел задуматься. Марк успел — Этот как Додсон, Этот — человек-провокация, Этот — человек-жаждущий. Успел подумать, но затормозить уже не смог. Спиди заставит его. Сказать. Спиди шагнул как прыгнул. Еще. Еще. Еще. Улыбался этот. Шире. Шире. Шире. Уже не улыбка, уже дыра. Ударило по ноге. Остановило в шаге-прыжке от этого. Спиди упал. Снова рванулся. Хребет разрывало. Спиди пальцами впился в жирную землю. Так хотел дотянуться. Так хотел убедиться — в земле Марты нет! — Где Марта?! Отдай мне Марту! Я тебе в глотку запихаю твою поебень! Я тебе покажу настоящее чувство! Ты от него сдохнешь! Этот отошел на полшага. У Спиди текло по подбородку. Слюна. Кровь. Всё мутное. Этот улыбался. И на полшага. Назад. Смотрел Этому в глаза. И снова. И снова! И снова! Ничего не может сделать! Ничего! Почти вышло — хрустнуло в ноге. Этот отступил. Еще дальше! Грохнуло как цепь. Кентервильское привидение! Он Кентервильское привидение! Но он не убивал жену! Пусть ему отдадут жену! — Не смей! Не смей! Сука! Вернись! Трупная листва лезла в рот. Мёртвая земля сжималась в кулаках. Всё в поволоке, в мареве… Спиди взвыл. Видел и не видел. Свет резанул по глазам. Фонарик. Смотрел в него. Замер и поймался. Зрачок сузился. Спиди сузился. Ему стало страшно. Фонарик светил в глаза, Спиди не видел лица. Свет как «фу». Но он не собака. Спиди заставил себя пошевелиться. Рвануться ещё. — Помоги мальчику, Стручок, а то придётся укорачивать такие длинные ноги. Жаль будет. Фонарик исчез. Заложил руки за спину! Как на прогулке! Уходил! Сука! Как на прогулке! Спиди хотел попробовать еще, из последних сил — не успел, — кто-то с размаха сел на спину, уткнул лицом в землю. Хребет луной горел. Стручок должен бежать за ним! Почему нет?! Почему опять нет?! Стручок не дает ему бежать за ним. Почему… Почему… всё так плохо. Почему всё так плохо. Потому что все имена на одну букву, если бы имена были на разные буквы… — Да уймись, придурок, ты ногу себе оторвешь! Срань, блядь! Уймись! Марк! Всё! Марк! Стручок ударил в плечо, очень больно ударил, боль прошла по позвоночнику и остановилась в ноге. Дыхание пресеклось, Марк застыл, а потом рывком выдохнул. В ноге нарастала… Нарастала… — Иди. Догони. — Пошел в жопу! Сам разберусь! Чтоб ты, сука, без ноги остался, я за ним пойду?! Марк с трудом повернул голову и скосил глаза. Капкан. Вот что хлопнуло. Капкан. Он специально… Что бы… В голове от боли мутилось. Просто больно. Очень больно. Почему так больно? Он же без зубцов. Давит. Марк выдохнул, потом снова вдохнул и затих. Он не слышал хруст, он чувствовал хруст. Хрустело внутри и всё никак не могло сломаться. Лучше бы сломалось. Лучше бы ногу оторвало. Оторвало. К черту. Лучше бы оторвало. Клайв кому-то звонил. Марк видел, как горел экран слайдера. Перед глазами расплывалось. Клайв закричал: — Пизда, нам пизда, Марк попал в капкан! Я не ору! А что! Да я знаю! Я что, сука, лесничий?! Нет, он к колышку на распорке привязан цепью! Да не Марк, блядь, капкан! В лесу мы! В ебучем лесу! Да не ору я! Ладно! Да, встретимся там! Помощник хренов! Чтоб тебя! — Телефон погас. Клайв не двигался. Марк перебирал пальцами листву. Нет. Нет. Нет. — Так. Марк. Собрались. Я попробую эту хрень разжать. Ты, главное, не дергайся, лады? Всё путем. Марк не ответил. В голове пульсировало. Боль не прогоняла мысли, она с ними переплеталась. Получались пульсирующие мысли. Марк прикасался то к одной, то к другой, и каждая вызывала судорогу. Он ничего не сделал. Этот развернулся и ушел. Просто ушел. Ничего не сказал. Детские вещи в коробках, Этот теперь выкинет детские вещи. Зачем сказал про детские вещи? Зачем повелся на провокацию? Зачем дергался? Зачем подвел Спиди? Нет, Спиди нет. Марк закрыл глаза. Спиди только в его голове. Он вообще придумал Спиди. Он всю жизнь себе придумал, чтобы больше не сталкиваться ни с чем. Из носа потекло. «Тепло, из носа потекло». Так говорил мистер Харрингтон. «Тепло, из носа потекло». Капкан чуть разжался, а потом схлопнулся с новой силой. Марк взревел. Приподнялся, снова упал, ударился головой. Висок стал жгуче теплым. — Сука! Сил не хватает! Марк, прости! Так. Твою-то мать. На второй раз получилось. От боли отвалился кусок, Марк дернул ногой — прошило судорогой, как молнией. Застонал сквозь зубы. Когда Клайв помогал подняться, Марк почувствовал, как сильно трясутся руки, а потом понял, что это он сам трясется. Прикусил нижнюю губу, навалился на Клайва, с трудом удерживаясь на одной ноге. Вторую получилось согнуть в колене, чтобы не волочилась по земле. Марк обмяк и резко стал рыхлым. Всё же застонал. Зубы сдернули кожицу с губы. По подбородку покатилась жирная теплая кровавая капля. — Сука. Хули ты на него попер?! Вот хули ты на него попер? Он же этого и хотел! Поди, готовился! Капкан поставил! Это вообще четвёрка! Марк не знал, что такое четверка, наверное… С трудом сказал, выплевывая вместе с кровью: — Потому что у меня к констеблю… настоящие чувства.