Глава 6 : Говори как хочешь

После оглушительного шума лодочной пристани и гомона Большого зала, куда поток первокурсников увлёк за собой Розу и Джеймса, наступила тревожная тишина. Горбатый замковый эльф в начищенной до блеска наволочке с гербом Хогвартса отвел небольшую группу учеников — тех, кто прибыл не с первого сентября и не из привычной системы. Их было человек десять, выражения лиц выдавали в них таких же «переводников», как и она. Их провели по тихим, безлюдным коридорам, мимо неподвижных доспехов и спящих портретов, к резной дубовой двери с горгульей. Эльф цокнул пальцами, и дверь бесшумно отворилась. Кабинет директора Макгонагалл был не таким, как представляла себе Наоми. Не мрачным и не роскошным. Он был солидным. Высокие витражные окна, сквозь которые лился последний свет угасающего дня, освещали ряды книжных шкафов, доверху набитых фолиантами. На полках стояли странные серебристые приборы, тихо пощёлкивающие и испускающие струйки дыма. За массивным деревянным столом, однако, никого не было. — Ждите, пожалуйста, директор скоро будет, — проскрипел эльф и исчез с тихим хлопком. Группа неловко замерла. Никто не решался заговорить первым. Наоми прижалась к стене, чувствуя, как Нокс в клетке у её ног беспокойно шевелит крыльями. Она сжала перстень Драко, ища в его холодном металле опору. Её взгляд упал на высокую, остроконечную чёрную шляпу, лежавшую на отдельном стуле у камина. Она выглядела потрёпанной и немой. От неё веяло такой древней, немой силой, что по спине Наоми пробежали мурашки. Внезапно дверь открылась, и в кабинет вошла профессор Минерва Макгонагалл. Она была высока, пряма и казалась высеченной из одного куска стали. Её волосы были убраны в тугой пучок, а глаза за очками в тонкой оправе смотрели на них оценивающе, без осуждения, но и без сантиментов. — Добро пожаловать в Хогвартс, — сказала она, и её голос, чёткий и сухой, заполнил комнату. — Вы здесь потому, что ваши обстоятельства отличаются от обстоятельств большинства учащихся. Хогвартс ценит индивидуальность, но также дорожит своими традициями. Одной из самых древних является церемония Распределения. Для вас она пройдет здесь. Это не наказание, — она, казалось, уловила волну беспокойства, пробежавшую по группе. — Это уважение к вашему особому положению. Здесь тихо. Здесь вы можете сосредоточиться. И здесь никто не станет осуждать вас за то, куда вас определит Шляпа. Она подошла к стулу, взяла Шляпу и поставила её на край стола. — Шляпа примет во внимание не только ваши качества, но и вашу историю, вашу стойкость. Те, кто начинает путь в новом месте, часто обладают мужеством, которого сами в себе не замечают. Прошу, не бойтесь. Шляпа видит не то, кем вас хотят видеть другие, а то, кем вы являетесь и кем можете стать. Она кивнула. — Кто первый? Первым вызвался мальчик с восточными чертами. Шляпа коснулась его головы и почти сразу выкрикнула: «Когтевран!». Мальчик выдохнул с облегчением и направился к выходу, где его, видимо, ждал староста. Процесс пошёл. «Пуффендуй!» — для круглолицей девочки, едва сдерживавшей слёзы радости. «Слизерин!» — для высокого, замкнутого парня, который лишь едва заметно кивнул. Сердце Наоми колотилось так громко, что, казалось, её услышат. Вот-вот её очередь. Она думала о холодных мраморных полах Малфой-мэнора. О тёплом свете в купе поезда. О ледяной маске Драко на платформе и о смехе Джеймса. Чего ты хочешь? — Наоми Малфой, — позвал её чёткий голос профессора. Она сделала шаг вперёд, чувствуя, как десятки глаз впиваются в её спину. Она села на стул перед столом. Мир сузился до запаха старой кожи и пыли. Потом всё поглотила тьма. Внутри её черепа что-то шевельнулось. Не голос, а скорее присутствие. Древнее, бесконечно терпеливое. «О-о-о… Да-а-а… Сложный случай. Очень сложный. Не первый год, но чувствую… глубокий отпечаток. Печаль. Одиночество. Но не слабость. Нет. Упрямство. Французская ясность ума… методичность, жажда знаний. Да, здесь есть место для тебя в Когтевране. Башня, книги, тишина… Это безопасно…» Мысли Наоми метались: Oui, c'est sûr. Comme dans la bibliothèque des malfaiteurs. Comment être seule. «Но погоди… Что это глубже? Не просто желание спрятаться. Желание… понять. Зачем? Ради кого? А-а-а… Вот он. Ледяной щит. И благодарность за него. Преданность. Желание его оправдать. Опасаешься его разочарования? Думаешь, он ждёт Слизерина?» Образ Драко всплыл перед её внутренним взором. Не холодного аристократа, а человека, сидящего в кресле у камина и слушающего её несвязные рассказы. Человека, который сказал «Пиши обо всём». pas, — подумала она так ясно, как только могла. Он ждёт, чтобы я была счастлива. «Верно! Вот и ключ! Ты не хочешь оправдывать ожидания. Ты хочешь… заслужить его гордость. Но не ту, что для публики. Ту, что в углу глаз, когда он думает, что никто не видит. И для этого… для этого ты готова выйти из тени. Готова рискнуть. Потому что те, кто рискнул протянуть тебе руку в поезде… они не боялись. И ты не хочешь больше бояться. Смелость, дитя моё, бывает разной. Не только в громких подвигах. Иногда она — в том, чтобы позволить себе быть собой, вопреки всему. А твоё место… там, где ценят такое сердце. Там, где твоя тихая преданность станет опорой другим, а их пламя согреет тебя. Так что лучше быть…» Шляпа замерла на секунду, будто давая ей последний шанс передумать. Наоми закрыла глаза и увидела не зелёно-серебряные шторы, а алые и золотые. «ГРИФФИНДОР!» Голос Шляпы прозвучал в тишине кабинета чисто и громко. Наоми открыла глаза. Свет вернулся. Профессор Макгонагалл смотрела на неё. В строгих глазах директора, казалось, мелькнуло что-то вроде одобрения. Позади слышались сдержанные вздохи и шёпот других учеников. — Поздравляю, мисс Малфой, — сказала профессор, и её голос звучал почти тепло. — Прошу присоединиться к празднику в Большом зале. Староста Гриффиндора встретит вас у входа. Наоми встала на дрожащих ногах. Её руки тряслись, но внутри было странное, пустое спокойствие. Сделан выбор. Её выбор. Она повернулась и пошла к двери, неся с собой неожиданный, огненный цвет своего нового факультета и одну-единственную ясную мысль: теперь у неё есть что написать в том самом, первом письме. Наоми вышла из кабинета в тихий, пустой коридор. Дверь за её спиной мягко закрылась, отрезая её от остальных «особых» учеников. На секунду она просто стояла, прислонившись к холодной каменной стене, и пыталась перевести дух. Её пальцы сжимали галстук, который кто-то из домовых эльфов, должно быть, по мановению волшебной палочки профессора Макгонагалл, повязал ей на шею, пока она ещё сидела под Шляпой. Ткань была грубоватой, цвета спелой вишни с золотыми полосками. Её цвета. "Gryffondor. Je suis un Gryffondor." Мысль не укладывалась в голове. Она представляла себе презрительные взгляды слизеринцев, насмешки, вопросы. А вместо этого получила... этот кусок ткани и безмолвное одобрение в глазах строгой директрисы. И голос в голове, который понял её лучше, чем кто-либо. Её размышления прервал живой, энергичный голос: — Эй! Ты же Наоми, да? К ней подскочил высокий, крепко сбитый парень лет семнадцати с каштановыми, выгоревшими на солнце волосами и широкой, добродушной улыбкой. На его мантии красовался значок старосты Гриффиндора. — Да, — выдохнула Наоми. — Отлично! Добро пожаловать в семью! Я Тедди Люпин, староста. Прости, что встретил не у дверей — мне сказали, ты ещё в кабинете. Профессор Макгонагалл всё объяснила. — Он оглядел её с неподдельным, дружелюбным интересом. — Ничего, отдышись. Первая Сортировка — это всегда шок, даже если она не на весь зал. Пойдём, тебя уже ждут. — Ждут? — неуверенно переспросила Наоми, делая шаг за ним. Тедди уже шёл вперёд, его шаги были уверенными и быстрыми. — Конечно! Роза и Джеймс уже протрубили на весь стол, что к нам едет легендарная француженка с совой-неясытью. Пол-Гриффиндора гадает, успеешь ли ты к пудингу. Другая половина — успеешь ли ты к «Кровавому леденцу» от Джорджа Уизли, который, между нами, уже завез новую партию. Ты ведь знаешь кто это? Ну разумеется знаешь, самый большой магазин вкусностей после сладкого королевства.. Они свернули в знакомый по пути сюда коридор, но теперь он вёл к гулким звукам пира. Шум голосов, смех, звон приборов нарастал с каждым шагом. Наоми чувствовала, как сердце колотится уже не от страха, а от странного, щекочущего нервы предвкушения. — Слушай, — Тедди вдруг замедлил шаг и понизил голос, став на секунду серьёзным. — Я знаю, кто твой опекун. Роза мне нашептала. И я знаю, какая вокруг этого может быть... шелуха. — Он посмотрел на неё прямо. — Забудь. Здесь, за этим столом, ты — Наоми. Гриффиндорец. Точка. Если кто-то будет мутить — сразу ко мне или к Розе. Договорились? В его словах не было ни жалости, ни пафоса. Была простая, суровая правда старшего ученика, берущего нового под защиту. Наоми кивнула, и комок в горле начал медленно рассасываться. И вот они у огромных дубовых дверей Большого зала. Тедди распахнул одну из них, и на Наоми обрушился вал звуков и запахов: жареной курицы и тыквенного пирога, восторженных криков и сотен голосов. Она на мгновение ослепла от света тысяч свечей, парящих под звёздным потолком. — Пропустите, пропустите! Прибыло пополнение! — гаркнул Тедди, ведя её вдоль стола. И вот она увидела их. Роза, сидевшая рядом с какой-то черноволосой девочкой, помахала ей, широко улыбаясь. Джеймс, облепленный однокурсниками, что-то оживлённо им рассказывая, увидел её и поднял вверх большой палец. А дальше по столу она заметила Луи Уизли. Он сидел с группой других четверокурсников-гриффиндорцев и, встретившись с ней взглядом, улыбнулся — не той озорной, бравадной улыбкой, как в Косом переулке, а более сдержанной, одобрительной. Тедди мягко подтолкнул её к свободному месту между Розой и какой-то пухлощекой блондинкой. — Вот твоё место. Устраивайся. Мясные пироги кончаются, советую поторопиться. —Наконец-то! — воскликнула Роза, подвинувшись. — Мы уже начали волноваться. Всё хорошо? — Всё... très bien, — ответила Наоми, садясь. Её руки всё ещё дрожали, но теперь это была дрожь от переизбытка чувств. Она посмотрела на свой галстук, потом на огромный золотой кубок с львиной головой в центре стола, потом на сияющее лицо Розы. — Я в Gryffondor — Видишь? А ты переживала, — Роза положила ей на тарелку гигантский кусок курицы. — Ешь. Силы понадобятся. После ужина покажем тебе башню. У нас лучший вид на озеро. И привидение — Сэр Николас — он, в общем, своеобразный, но безобидный. Наоми взяла вилку. Запах еды вызвал звериный голод, о котором она забыла за весь день волнений. Она откусила кусок курицы, и вкус был таким насыщенным и простым. «c'est vraiment une deuxième maison», — подумала она, и мысль эта была такой же ясной и неоспоримой, как вердикт Шляпы. Здесь, среди этого шума, смеха и простой, грубоватой еды, среди этих открытых лиц. Она поймала взгляд Джеймса, который что-то энергично объяснял, размахивая куриной ножкой. Он подмигнул ей. Она улыбнулась в ответ — уже увереннее. Потом её взгляд сам потянулся к Луи. Парень наблюдал за ней через стол, и в его глазах читалось любопытство и что-то ещё, чего она пока не могла назвать. Он снова кивнул, на этот раз поднимая свой бокал. Наоми, слегка смутившись, подняла свой бокал с тыквенным соком. Между ними повис невидимый, но ощутимый мостик понимания. Позже, когда пир пошёл на убыль, а десерты начали исчезать со столов с магической скоростью, Наоми отодвинула тарелку. Первое потрясение прошло, сменившись глубокой, спокойной усталостью. Она снова потрогала галстук. Алый и золотой. Цвета храбрости. Цвета её нового дома. И первое, что она мысленно сформулировала для письма, было не «Драко, я в Гриффиндоре», а нечто иное, более важное: «Драко, я нашла место, где смех громче страха. И мне кажется, ты был бы доволен людьми, которые теперь рядом со мной. Они... они напоминают мне Добби. Только больше, громче и без ушей». Она улыбнулась самой себе. Да, именно с этого и начнёт. Неделя в Хогвартсе пролетела как один насыщенный, оглушительный день. Наоми постепенно втягивалась в новый ритм: находила дорогу между уроками (спасибо Розе и её безупречно составленному плану), привыкала к суровым взглядам профессора Снейпа на зельеварении и к восторженному энтузиазму Хагрида на Уходе за магическими существами. Она даже отправила первое письмо Драко — короткое, полное осторожного оптимизма.Ответа пока не было. Именно после одного из таких уроков, когда она, уставшая, но довольная, вышла из теплицы номер три, запах земли и мандрагоры всё ещё витал вокруг неё, её ждала неожиданность. Она свернула в более тихий, каменный коридор, ведущий к библиотеке, надеясь срезать путь к Гриффиндорской башне, и почти столкнулась с ним. Луи Уизли стоял, прислонившись к арочному проёму окна, скрестив руки на груди. Он не выглядел так, будто просто ждал кого-то. Он выглядел так, будто высматривал. Его рыжие волосы были слегка растрёпаны ветром с озера, а веснушки на носу казались темнее на фоне лёгкого румянца. Когда он увидел её, его лицо озарилось не той широкой, дружеской улыбкой, которую он дарил всем подряд, а чем-то более сдержанным, более... целенаправленным. — Наоми, — сказал он, оттолкнувшись от стены. Его голос звучал ниже и спокойнее, чем когда он кричал что-то через стол в Большом зале. — Я надеялся тебя здесь поймать. Поздравляю с Гриффиндором. По-настоящему. — Merci, — ответила она, слегка смущённая его тоном и тем, как он блокировал собой пол-коридора. — Я... до сих пор не совсем верю. — Верь, — он коротко улыбнулся. — Шляпа не ошибается. Особенно в таких... неочевидных случаях. — Он сделал паузу,— Привыкаешь? —Всё очень... громко. И быстро и c'est trop pour moi — Это Гриффиндор, — он усмехнулся, и в его глазах мелькнула искорка. — Мы такие. Но ты справляешься. Я слышал, как ты на картах Джеймсу в поезде фору дала. И Роза говорит, ты на лету схватываешь на трансфигурации. Наоми почувствовала, как теплеют щёки. Она не ожидала, что он что-то о ней заметил. — Она преувеличивает. Просто... логика похожа на петанк. — На петанк, — повторил он, и его улыбка стала шире, отчего в уголках глаз собрались лучики морщинок. — Никогда не играл. Может, как-нибудь научишь? Это должно быть легче квидичча и зельеварения.. В его голосе прозвучало неприкрытое любопытство и намёк на будущее, на «как-нибудь». Наоми лишь пожала плечами, не зная, что ответить. Луи огляделся по сторонам, будто проверяя, нет ли поблизости особо ревнивых ушей, и снова посмотрел на неё. — Слушай, завтра после уроков у нас тренировка. Команды Гриффиндора. Я загонщик, вроде бы я где-то уже это говорил. — Он произнёс это без хвастовства, просто как факт. — Если хочешь... можешь прийти посмотреть. Со стороны иногда лучше видно, что к чему. И... — он снова сделал ту же целенаправленную паузу, — на трибунах обычно не так много народа. Можно спокойно всё разглядеть. Это было не просто дружеское приглашение «поболеть за факультет». Это было личное предложение. «Приди посмотреть на меня». И добавление про пустые трибуны звучало как намёк на уединение, на возможность поговорить без посторонних глаз и ушей её новых друзей. Наоми замерла. Мысли путались. С одной стороны — Роза и Джеймс, её якорь здесь. С другой — этот рыжий гриффиндорец, который смотрел на неё так, будто видел не «девочку Малфоя» и не «новенькую из Франции», а что-то ещё. Что-то, что заставляло его специально поджидать её в пустом коридоре. — Я... не знаю, — честно сказала она. — У нас, возможно, будет собрание у Розы по древним рунам... — Ничего страшного, — он легко парировал, не проявляя разочарования. — Тренировки у нас часто. Просто имей в виду. Если захочешь отдохнуть от книг и привидений... поле — лучшее место. Свежий воздух, драйв. И вид, — он кивнул в сторону высокого окна, за которым угадывались очертания квиддичного стадиона, — оттуда открывается шикарный. Он отступил на шаг, давая ей пройти, но его взгляд всё ещё держал её. — Подумай. И... добро пожаловать в дом, Наоми. По-настоящему. Он назвал её по имени без фамилии, и это прозвучало как что-то личное, почти интимное в тишине древнего коридора. — Спасибо, Луи, — прошептала она, проходя мимо него. Она чувствовала его взгляд на своей спине, пока шла к лестнице. Весь остаток пути до гриффиндорской гостиной она думала не о мандрагорах, не о рунах и не о предстоящем ужине. Она думала о зелёном поле, о свисте ветра в ушах и о рыжем загонщике, который пригласил её посмотреть на мир с высоты пустых трибун. И впервые с момента приезда мысль о Драко и его возможной реакции не вызвала страха, а лишь тихое, смутное беспокойство. Потому что это новое, щекочущее нервы чувство было её. Только её. И ей почему-то очень не хотелось, чтобы кто-то, даже самый важный для неё человек, отнял его или испортил своим холодным, оценивающим взглядом. Решение прийти пришло не внезапным озарением, а тихо, как будто она знала его всё время. Роза с головой ушла в библиотеку с проектом по древним рунам, Джеймс был занят каким-то срочным, подозрительно тихим делом. И Наоми, вместо того чтобы идти в гостиную, натянула тёплый плащ, взяла с собой книгу по травологии, как формальный предлог, и направилась к стадиону. Она шла медленно, по тропинке, петляющей вокруг озера. Вечерний воздух был холодным и влажным, пахло хвоей и сырой землёй. Она чувствовала себя немного предательницей, идти туда одной, не сказав ни слова Розе. Но в этом был странный, захватывающий дух вызов. Её выбор. Её приключение. Трибуны и правда были почти пусты. Лишь пара первокурсников робко жались внизу, да где-то на самом верху маячила седая фигура профессора Трюк, наблюдавшей за полётами сов. Наоми выбрала место посередине, откуда открывался вид на всё поле. Она села на холодную деревянную скамью, открыла книгу... и не смогла прочитать ни строчки. Команда Гриффиндора уже была в воздухе. Это был хаос, обретший форму и скорость. Три охотника носились кругами, перебрасывая алый мяч — квоффл — с такой скоростью, что за ним едва можно было уследить. Два загонщика (один из них — Луи) неслись по полю, отбивая пушечные бладжеры в сторону воображаемых противников, их удары были жёсткими и точными. Искры летели от металлических бит. А выше всех парил ловец, его глаза были прикованы к крошечной, юркой золотой златнице. Наоми не могла оторвать глаз от Луи. На земле он казался высоким, немного неуклюжим подростком. В воздухе он преображался. Каждое его движение было выверенным, мощным и грациозным одновременно. Он не просто летал — он владел пространством. Когда бладжер со свистом летел в его сторону, он не уворачивался в панике, а делал резкий, почти невозможный разворот и с грохотом отправлял его обратно, его лицо в этот момент было сосредоточенным и невероятно серьёзным. А потом, поймав взгляд капитана и получив одобрительный жест, он позволял себе расслабиться — пролетал низко над землёй, его рыжие волосы развевались из-под шлема, и на его лице появлялась та самая, беззаботная ухмылка, которую Наоми видела в Косом переулке. Он её ещё не заметил. И в этом было какое-то тайное удовольствие — наблюдать за ним, не будучи увиденной. Видеть его в его стихии, сильным, свободным и абсолютно счастливым. Тренировка подходила к концу, когда один из загонщиков, отбивая бладжер, совершил ошибку в расчёте. Алый снаряд с рёвом сорвался с траектории и понёсся не в тренировочную манекен-ловушку, а прямиком в сторону нижних трибун, туда, где сидела Наоми. Она даже не успела вскрикнуть. Время замедлилось. Она видела, как огромный, потрёпанный мяч несётся на неё, заполняя всё поле зрения. И тут что-то алое промелькнуло у неё перед лицом. Резкий удар, глухой стук по дереву, и бладжер был отбит прочь, в безопасное поле. Искры от столкновения осыпались на её плащ. Перед ней, заслонив её собой, завис на метле Луи. Он дышал часто, пар вырывался из его лёгких клубами на холодном воздухе. Его лицо было бледным от адреналина, а глаза, широко раскрытые, смотрели на неё с животным, неотёсанным ужасом. — Ты цела? — его голос был хриплым, почти грубым от напряжения. — Ты ранена? Проклятый дурак Бенджи! Я же видел, куда он бьёт! — Я... я в порядке, — выдохнула Наоми, её собственные руки дрожали. Она смотрела не на отлетевший мяч, а на него. На то, как его пальцы бешено сжимали древко метлы, на каплю пота, скатившуюся с виска. Он прилетел так быстро, словно вырос из воздуха. Чтобы защитить её. Он выдохнул, и напряжение начало медленно спадать с его плеч. Ужас в его глазах сменился облегчением, а потом чем-то другим — смущением и вспыхнувшей осознанностью. — Прости, — пробормотал он, отводя взгляд. — Я... я не думал, что ты действительно придёшь. Одна. — Я сказала, что подумаю, — тихо ответила Наоми. Теперь дрожь в её голосе была не только от страха. — И пришла, — он снова посмотрел на неё, и теперь в его взгляде читалось удивление и нескрываемое одобрение. Уголки его губ дрогнули в намёке на улыбку. — Смело. Сидеть здесь одной. Настоящий гриффиндорец. Он отлетел чуть дальше, дав ей пространство, но не спуская с неё глаз. Остальная команда уже спускалась на землю, капитан что-то кричал провинившемуся загонщику. — Эй, Луи! Всё в порядке? — донёсся крик. — Всё чисто! — крикнул он в ответ, не оборачиваясь. Потом снова опустил голос, обращаясь только к ней: — Тренировка закончена. Можно... можно спуститься? Если хочешь. Показать тебе метлы поближе. Или... или просто проводить до замка. Здесь, после заката, становится жутковато. Это было уже не предложение посмотреть на тренировку. Это было приглашение в его мир. В мир запаха полированного дерева и разгорячённых разговоров после полёта. Наоми посмотрела на него — на этого рыжеволосого, веснушчатого парня, который только что спас её от летящего железа и теперь смотрел на неё с такой открытой, смешанной надеждой, что у неё перехватило дыхание. Она кивнула, с трудом находя голос. —oui oui, проводи, пожалуйста. Улыбка, которая озарила его лицо, была ярче любого заклинания. Он легко спрыгнул с метлы, ловко поймал её на лету и жестом показал ей путь вниз, с трибун. И когда они пошли по тропинке обратно к замку — он, всё ещё в потной спортивной форме, с метлой через плечо, и она, кутаясь в плащ, — между ними висело неловкое, но сладкое молчание, полное невысказанных слов и обещания чего-то нового. Он шёл так близко, что рукавом его куртки иногда касался её плаща. И Наоми больше не думала о том, что скажет Роза или что подумает Драко. Она думала о том, как сильно бьётся её сердце, и о том, что холодный вечерний воздух пахнет теперь не только хвоей, но и травой, потёртой кожей и волнением. Тропинка от стадиона обратно к замку казалась теперь и короче, и длиннее одновременно. Тишина между ними была густой, насыщенной невысказанным. Луи нёс метлу непринуждённо, но его шаги подстраивались под её более медленный ритм. Он первым нарушил молчание, но не тем дурашливым тоном, каким говорил обычно. — Ты правда не испугалась? — спросил он, глядя прямо перед собой на выложенные камнем дорожки. — Большинство в первый раз, когда бладжер летит в лоб, вжимаются в сиденья или визжат. — Я... не успела испугаться, — честно ответила Наоми. Она обернула шарф плотнее вокруг шеи. — Всё произошло слишком быстро...et puis tu étais déjà là Он кивнул, удовлетворённый ответом, и краешек его рта снова дрогнул. — Хорошая реакция. Вернее, её отсутствие. Иногда это лучше паники. — Он бросил на неё быстрый взгляд. — Но в следующий раз, если придёшь, садись выше. Или предупреди меня. Я буду знать, куда не стоит посылать моих одноклубников в нокаут. — В следующий раз? — она невольно повторила, и в её голосе прозвучал неподдельный интерес, который она тут же попыталась скрыть. Луи остановился, повернулся к ней. Замок высился позади него, окна уже начинали загораться в наступающих сумерках. — А что? Не Понравилось? Кроме момента с летящим в тебя металлом весом в десять фунтов. — ...Это было... впечатляюще, — призналась она, подбирая слова. — Вы все летаете, как... как одна часть. Это красиво. И страшно. Одновременно. — Страшно — это правильно, — сказал он, и его голос стал серьёзным. — Квиддич — не игрушки. Но когда ты в воздухе... — он запнулся, и его взгляд на секунду стал рассеянным, будто он прислушивался не к её словам, а к чему-то ещё. Потом он покачал головой, и лёгкая, почти ностальгическая улыбка тронула его губы. — Знаешь, это смешно. Твой акцент... он иногда пробивается, когда ты задумываешься. И он... он очень похож на мамин. Наоми замерла, удивлённая этим поворотом. — На твою маму? На Флёр Делакур? — Oui, — он нарочито точно скопировал её собственную интонацию, и в его глазах вспыхнуло тёплое понимание. — Та же мягкость в шипящих. Та же... мелодичность. У мамы он стал чуть жёстче за годы в Англии, но когда она говорит с бабушкой или волнуется — он прорывается, точь-в-точь как у тебя. — Он снова посмотрел на неё, и теперь его взгляд был не просто заинтересованным, а каким-то узнающим. — Когда я впервые услышал тебя в Косом переулке, я... я даже не сразу понял, почему так хочу продолжить разговор. А потом дошло. Звучало как дом. Как что-то знакомое и...безопасное. Он произнёс это так просто, без намёка на сентиментальность, но для Наоми эти слова прозвучали сильнее любого комплимента. Её акцент, её «неправильность», которую она иногда стыдилась, для кого-то была... уютом. Признаком дома. — Мама всегда говорит, что французский — это язык сердца, — продолжил Луи, уже глядя куда-то в сторону темнеющего озера. — Что на нём труднее врать. Не знаю, правда ли это... Но когда ты сказала «très bien» там, в кабинете после Сортировки... я почему-то сразу поверил, что у тебя и правда всё хорошо. Хотя ты выглядела, будто тебя сбил василиск. Она рассмеялась, коротко и неожиданно для себя. Этот смех вырвался легко, без напряжения. — Это потому что я думала по-французски. А мысли были... очень громкими. — Вот видишь, — он снова улыбнулся, и на этот раз улыбка была открытой, радостной. — Поэтому я и предложил насчёт полётов. Не только чтобы похвастаться, — он поспешно добавил, слегка краснея. — Просто... в воздухе, когда ветер в ушах, иногда проще говорить. Или не говорить. А просто быть. И там никто не будет прислушиваться к твоему акценту. Только я. А мне он нравится. Он произнёс это последнее предложение прямо, не отводя глаз. В нём не было ни намёка на подвох, ни легкомысленности. Была простая, обезоруживающая искренность. Наоми не нашла, что ответить. Она только чувствовала, как тёплое смущение разливается по щекам, и это смущение было приятным. Он нашёл в ней отголосок самого дорогого — материнского голоса, дома. И в этом признании было что-то невероятно интимное. — Я... я подумаю, — снова сказала она, но теперь эти слова звучали как обещание, данное самой себе. Обещание позволить этому чувству — этому странному, щемящему чувству узнавания и новизны — иметь шанс. — Хорошо, — он кивнул, и в его взгляде читалось глубокое удовлетворение. — Мне просто... было важно тебе это сказать. Что твой голос — он не чужой. Он... напоминает мне о хорошем. Он толкнул дверь в замок, пропуская её вперёд в бурлящий жизнью холл. И когда они расходились — он в сторону душевых командной раздевалки, она к лестнице наверх — Наоми поймала себя на мысли, что впервые за долгое время её родной язык не чувствовался как барьер или клеймо. Он чувствовался как мост. Она сделала ещё пару шагов по холодному каменному полу, потом обернулась. Он уже почти скрылся в боковом коридоре, его высокая фигура хорошо была видна среди толпы младшекурсников. — Луи! — позвала она, и её голос, окрепший от недавнего разговора, прозвучал чётче, чем она ожидала. Он тут же обернулся, откликаясь на своё имя с той же мгновенной готовностью, с какой реагировал на бладжер в воздухе. — Да? Она подошла ближе, уже не так смущаясь. Мысль, которую она вынашивала с момента его признания, требовала выхода. — Ты сказал... это напоминает тебе о доме. О твоей маме. Он кивнул, не сводя с неё глаз, давая ей время. — И ты с детства слышишь французскую речь. Значит... ты понимаешь. Не только отдельные слова. — Oui, bien sûr, — ответил он, и это прозвучало так естественно, будто он и правда часто переключался между языками. — Мама часто говорила с нами по-французски, когда мы были маленькими. Особенно когда сердилась или рассказывала сказки. Я понимаю. Могу и ответить, если не требовать идеальной грамматики. Он улыбнулся, и в этой улыбке было что-то обнадёживающее, как будто он давал ей ключ от потайной комнаты, о которой никто другой не знал. Наоми сделала глубокий вдох, сжимая ремешок своей сумки. — Тогда... — она начала, подбирая английские слова для такого важного вопроса, но потом передумала. Она посмотрела ему прямо в глаза и спросила медленно, чётко, уже на своём родном языке: — Est-ce que ça te dérangerait... si parfois je te parlais en français? Seulement un peu. Quand les mots en anglais sont trop durs à trouver. (Это тебя не смутит... если иногда я буду говорить с тобой по-французски? Совсем немного. Только когда слова на английском слишком трудно найти.) Она произнесла это и замерла, ожидая его реакции. Она только что вручила ему не просто вопрос, а кусочек своего внутреннего мира, своей уязвимости. Возможность быть собой без усилий. Луи не ответил сразу. Он слушал. Он слушал не только слова, а сам поток речи, её мелодику, ту самую, что напоминала ему материнский голос. И его лицо озарилось таким тёплым, таким глубоким пониманием, что у Наоми перехватило дыхание. — Non, — ответил он наконец, и его собственный французский, хоть и с лёгким английским следом, прозвучал удивительно мягко и искренне. — Ça ne me dérange pas du tout. Au contraire. Parle comme tu veux. Pour moi, ce sera... comme un secret. Un bon secret. (Нет. Это меня совсем не смутит. Наоборот. Говори, как хочешь. Для меня это будет... как секрет. Хороший секрет.) Он сказал «секрет». Не «уступку», не «странность». Секрет. Что-то общее, что-то, принадлежащее только им двоим. Наоми почувствовала, как невероятная тяжесть, о которой она даже не подозревала, спала с её плеч. Право быть собой. Не переводить каждую мысль дважды. Хотя бы иногда. Хотя бы с ним. — Merci, — прошептала она, и в этом одном слове заключалась благодарность за гораздо большее, чем просто разрешение. — De rien, — так же тихо ответил он. Потом, будто спохватившись, что они стоят посреди холла и ведут тайный разговор на иностранном языке, он слегка кашлянул и перешёл на английский, но его глаза всё ещё улыбались. — Значит, договорились. А теперь беги, а то опоздаешь на ужин, и Роза придёт искать тебя с допросом. А у неё, я знаю, взгляд, от которого хочется во всём сознаваться. Она кивнула, и на её лице появилась лёгкая, почти беззаботная улыбка. — D’accord. À bientôt, Louis. — À bientôt, Naomi, — ответил он, и её имя на его французском звучало как самая сладкая мелодия. Она развернулась и побежала к лестнице, чувствуя, как её сердце колотится в такт быстрым шагам. У неё теперь был секрет. Хороший секрет. И человек, с которым можно было иногда не подбирать слова.. Комната в гриффиндорской башне была уютным хаосом. Пять кроватей с балдахинами, разбросанные свитера, стопки книг на тумбочках и запах сушёных мандарин от какого-то девичьего зелья, которое пробовала заводила-пятикурсница. Наоми вернулась с ужина позже всех, её щёки ещё горели от вечернего воздуха и от разговора, который продолжал звучать в её ушах на двух языках. Роза уже сидела на своей кровати, зарывшись в очередной увесистый том, но книга была лишь прикрытием. Когда Наоми вошла, она отложила её и сняла очки, протерев их краем халата. Её взгляд был не осуждающим, но невероятно сосредоточенным. — Ты пропустила начало ужина, — констатировала она, не как упрёк, а как факт. — И пасту с трюфельным соусом. Её смели мгновенно. — Я... гуляла, — неуверенно сказала Наоми, отводя взгляд и начиная расстёгивать мантию. — Гуляла, — повторила Роза. Она подождала, пока Наоми повесит одежду, и спросила мягче: — Одна? Или с интересным собеседником? Наоми замерла, держа в руках свой плащ. Она чувствовала, как краска заливает её лицо. Обманывать Розу было невозможно и предательски. — Не совсем одна, — честно призналась она, поворачиваясь к подруге. — Я... ходила на тренировку…regarder Роза медленно кивнула, словно сложный пазл в её голове наконец встал на место. — На квиддич. Гриффиндора. Понятно. — Она откинула одеяло и подвинулась, приглашая Наоми сесть рядом. — И как? Понравилось зрелище? Кроме той части, где в тебя чуть не прилетело железное ядро весом в полпуда. — Ты знаешь? — Наоми ахнула, садясь на край кровати. — Джеймс, естественно, был в первых рядах очереди за сплетнями. Он, кажется, даже немного горд, что «его» новенькая чуть не стала жертвой спортивного инцидента. Но он сказал, что Луи среагировал быстрее молнии. — Роза посмотрела на неё пристально. — Он тебя отлично прикрыл. Буквально. В её голосе не было ни намёка на насмешку, только констатация. Но Наоми знала, что за этим последует вопрос. Главный вопрос. — Он... он предложил проводить меня обратно, — тихо сказала Наоми, глядя на свои сплетённые пальцы. — После того как всё закончилось. — И ты позволила, — завершила мысль Роза. Она не спрашивала «почему». Она ждала объяснения, потому что для неё, с её аналитическим складом ума, поступки должны были иметь логику. — Наоми, Луи Уизли... он хороший парень. По-настоящему. Не такой ветреный, как может показаться. Но он... — она искала слово, — популярен. У него есть своя жизнь здесь. Команда, друзья, репутация. — Ты думаешь, я не понимаю? — в голосе Наоми прозвучала лёгкая обида. — Я не ребёнок, Роза. — Я думаю, что ты в новой стране, в новой школе, с грузом на плечах, который тяжелее, чем у любого из нас, — мягко, но твёрдо сказала Роза. — И ты уязвима. А Луи... он сияющий, тёплый, и у него есть эта магическая способность — делать так, чтобы люди чувствовали себя нужными. Особенно когда он этого хочет. Я просто не хочу, чтобы тебе было больно. Это была не ревность. Это была забота. Настоящая, грубоватая, честная забота подруги, которая едва успела у нее появится, которая видела дальше поверхности. Все же Роза с ним какая никакая родня, она знала больше остальных. — Он не делает мне одолжение, Роза, — возразила Наоми, и её голос окреп. Впервые за этот разговор она посмотрела подруге прямо в глаза. — Он сказал... он сказал, что мой акцент напоминает ему о маме. О доме. Что для него это... хорошо. Роза замерла. Этот аргумент, видимо, был для неё новым и неожиданно веским. Её брови слегка приподнялись. — О... — протянула она. — Ну, это... это уже серьёзно. Для Луи. Семья для него — всё. Если он провёл такую параллель... — Она замолчала, обдумывая. — Это меняет дело. Но не отменяет моих опасений. Просто... будь осторожна, хорошо? Не только с ним. С собой. Потому что то, что ты чувствуешь — это нормально. Он обаятельный, он геройски тебя спас, и он видит в тебе что-то родное. Это мощный коктейль, как сливочное пиво..ммм..Просто не дай этому коктейлю затмить всё остальное. Включая твою голову. Наоми улыбнулась, и улыбка эта была немного грустной, но благодарной. — У меня есть ты, чтобы вернуть мне голову на место, если что. — Обязательно, — Роза ответила улыбкой в ответ и ткнула её легонько в плечо. — Это входит в условия нашей дружбы. Бесплатный анализ рисков. А теперь признавайся, о чём вы ещё говорили? Помимо лингвистических ностальгий. И Наоми, доверяясь этой сухой, но тёплой заботе, рассказала. О пустых трибунах, о предложении научить её летать «просто так», и о том самом разрешении — говорить по-французски. Она не рассказала про «хороший секрет», оставив это только для себя, но Роза, судя по её взгляду, и так всё поняла. — Ну что ж, — вздохнула Роза, когда Наоми закончила. — Кажется, у нас начинается настоящая хогвартсская драма с элементами международного романа. Мама будет в восторге от сюжетных поворотов. А я... я буду здесь. Чтобы напоминать тебе делать домашку по зельеварению. Потому что Снейп от любовных терзаний не освобождает. Они рассмеялись, и напряжение в комнате рассеялось, сменившись тёплой, доверительной усталостью. Но как только Наоми отвернулась к стене, притворяясь спящей, на неё обрушилась лавина сомнений, теперь уже её собственных, куда более страшных, чем предостережения Розы. Для отношений еще рановато. Фраза жгла изнутри. Какие, к чертям, отношения? Они просто поговорили. Два раза. Он был вежлив. Он был... мил. Милым. Это слово само по себе казалось ей странным и неподходящим. В Шармбатоне были «милые» одноклассницы, «милые» преподавательницы, «милый» кот садовника. Парни... парни были абстракцией. Существами из книг, редкими гостями на официальных балах, с которыми нужно было танцевать, глядя строго на переносицу, и обсуждать погоду. Они не пахли травой и потом, не заслоняли тебя от летящего железа и не смотрели в глаза так, будто ищут в них что-то родное.Она повернулась на другой бок, сжимая подушку. Её тело помнило это щемящее чувство в груди, когда он улыбался. Это было приятно. Но также непривычно до тошноты. Как головокружение от новой, слишком крутой карусели. В Шармбатоне всё было предсказуемо, изящно, прописано в правилах. Чувства, если они и возникали, были тихими, платоническими, обменивались взглядами через фонтан во дворе и стихами, зашифрованными в учебниках. Здесь же всё было грубее, прямее, громче. И Луи... он был воплощением этой грубой, живой, пугающей прямоты. А что, если Роза права не только в своей заботе, но и в оценке? Что если для него это просто... игра? Милая новенькая с экзотическим акцентом. Интересный проект на одну неделю. Пока не наскучит. Как она сможет это понять? У неё нет опыта, нет инструментов, чтобы отличить искренний интерес от простого дружелюбия или, того хуже, любопытства. И Драко... Мерлин, Драко. Что он подумает? Он, с его ледяным, циничным взглядом на мир. Услышит ли он в её письме (а она обязательно должна будет написать, она обещала писать обо всём) этот новый, дрожащий тон? Поймёт ли он, что его тихая, замкнутая Наоми, которую он учил не бояться портретов в коридоре, теперь боится чего-то совсем другого — собственного сбивающегося сердца и тёплого взгляда рыжеволосого гриффиндорца? Она снова перевернулась, уже отчаянно. Ноги запутались в простынях. В голове крутился французский, её родной, ясный язык, но даже он не мог найти слов для этого хаоса. «C'est trop tôt. C'est trop nouveau. Je ne sais pas comment faire.» (Это слишком рано. Это слишком ново. Я не знаю, как себя вести.) А потом вспомнился его голос, тихий и серьёзный в полутьме коридора: «Parle comme tu veux.» (Говори, как хочешь.) Может быть, это и был ответ. Не искать правильных слов, правильных правил, правильных возрастов. А просто... говорить. Или молчать. И наблюдать. И позволить этому странному, новому чувству просто быть, без необходимости сразу давать ему имя или решать, куда оно ведёт. Она глубоко вздохнула и наконец нашла неподвижную позу, глядя в темноту балдахина. Завтра будет урок зельеварения со Снейпом. Потом древние руны. Потом, возможно, она ответит на письмо Драко. И, возможно, просто увидит Луи в Большом зале за завтраком. И этого будет достаточно. Пока что. Шаг за шагом. Слово за словом. Даже если эти слова будут на непонятном ей самой языке чувств. Последней мыслью перед сном было то, что даже в этом смятении она чувствовала не только страх, но и... предвкушение. Острое, как иголка, и сладкое, как первый глоток горячего шоколада после зимней прогулки. Это было ново. Это было страшно. Но это было её. И в этом, возможно, и заключалась вся разгадка.