Эпизод 11. Укрощение огня

Лес растворялся с первыми проблесками утреннего света в её реальном окне, медленно таял, как туман, оставляя после себя тепло шалаша, запах дыма и... её дыхание у него на шее. Соён уснула раньше, измотанная физическим трудом во сне, и там же неосознанно притянулась к источнику тепла — к нему. Её рука лежала у него на груди, щека прижималась к плечу, дыхание было ровным и глубоким. В её мире, на её диване, они лежали так же, как в том шалаше — в тесном, доверчивом переплетении уставших тел. Тэрри открыл глаза, ощущая тяжесть руки, тепло её кожи сквозь тонкую ткань пижамы, ритм её сердца. И это был не сон. Это был якорь в реальности, осязаемый, дарованный, украденный момент. Весь вчерашний покой, благодарность, чувство равенства — всё это отступило перед внезапным, острым, животным соблазном. Он лежал неподвижно, боясь пошевелиться, чтобы не разбудить её, но внутри бушевал ураган. «Она спит. Она доверчива. Она здесь, в моих руках, в моей власти, как никогда раньше. Не в моём сне, а в её мире. Её разум отключён. Её защита — эта ясная, колючая воля — спит. Сейчас... сейчас можно всё.» Мысли накатывали волнами, тёмные и сладкие: «Можно проскользнуть в её сон, не спрашивая, и выведать самые сокровенные, неохраняемые желания... Можно просто... остаться. Насладиться этим теплом, этой близостью, этой победой, которая сама упала ему в руки. Можно разбудить её поцелуем, томным шёпотом, вернуть всё к старой игре — к соблазнению, к власти, к тому, в чём я веками был непревзойдён.» Его рука, лежавшая вдоль тела, медленно, предательски приподнялась. Пальцы зависли в сантиметре от её волос. Он мог ощутить их текстуру, не касаясь. Это была бы такая лёгкая победа. Такая естественная. Она же сама его обнимала. И тут в памяти всплыл её голос, спокойный и чёткий: «...баланс нарушен. Это нечестно.» Её лицо, искажённое паникой в библиотеке. Глаза, полные стыда над детской фотографией. Упрямые, поцарапанные руки, ломающие ветки для их костра. Это был бы крах. Крах всего, что они построили вчера. Соблазн был огнём, сжигающим изнутри. Но тот жёлтый, дрожащий язычок пламени, который они добыли трением в лесу — он горел в памяти ярче. Он значил больше. Тэрри зажмурился. Внутри шла война между его древней, ненасытной сущностью и тем новым, хрупким, безымянным чувством. Между жаждой взять и... желанием сохранить. Он сделал выбор с невероятным, титаническим усилием воли, медленно выскальзывая из её объятий, чувствуя, как каждое мышечное волокно кричит от протеста, как его природа вопит о предательстве. Осторожно переложил её руку на подушку, поправил одеяло. Она что-то пробормотала во сне и прижалась к теплу, оставленному его телом. Тэрри стоял рядом, глядя на неё, и дышал так, словно только что пробежал марафон. Пот выступил на лбу — не от усилия, а от внутренней борьбы. В его золотых глазах бушевали остатки бури: голод, ярость на самого себя, растерянность и... гордость. Он только что выиграл битву над самим собой. И это была самая трудная победа. Он по-хозяйски прошелся на кухню, включил чайник, нашёл в шкафчике кофе. Сделал всё так, как делала она. Звуки были громкими, неестественными в тишине квартиры. Он хотел, чтобы она проснулась. Чтобы застала его здесь, в своей реальности, за этим простым, бытовым действием. Чтобы следующий их контакт был осознанным, а не украденным во сне. Пока закипал чайник, он обернулся и взглянул на неё спящую. Улыбка, появившаяся на его лице, была горькой и нежной одновременно. «Ты всё ещё моя самая желанная добыча, Пак Соён, — подумал он. — Но охота... изменилась. Теперь я охочусь не за твоими снами, а за тем, чтобы ты, проснувшись, не захотела, чтобы я ушёл.» И когда на кухне раздался звук закипающего чайника, а в комнате послышалось сонное поворочивание, Тэрри приготовился к новому дню. К новой, самой сложной игре — где ставкой было уже не её подчинение, а его право остаться.