Эпизод 10. Рецепт от пустоты

Ты хочешь правил? Их, crois-moi, здесь нет.

Я разорвал их на клочки, играя.

Следующие несколько дней прошли в странной тишине. Соён не звала его, и он не появлялся. Но между ними протянулась незримая нить — тонкая, как паутина после дождя, но невероятно прочная. Соён ходила на работу, пила кофе, общалась с Субином, но где-то на задворках сознания постоянно крутился вопрос. Тэрри видел её в самом беспомощном состоянии, держал, пока она дрожала от приступа паники. Он узнал о её слабости, клаустрофобии. А она не знала о нём ничего по-настоящему важного и это не давало покоя. Вопрос прозвучал в пятницу вечером, когда Соён, сидя за чашкой чая, наконец позволила мысли оформиться в слова. Она просто подумала, с той ясной, чёткой силой, с которой иногда думается в полной тишине: «Тэрри, а чего боишься ты?» Воздух в комнате не сгустился. Не пахло жасмином. Но он появился в тени у балкона, почти сливаясь с ней, и смотрел на неё насторожённо, без привычной маски уверенности. — Боюсь? — спросил он напрямую. — Ты серьёзно? — Ты видел мой страх. Настоящий, детский, неконтролируемый. Ты знаешь мою слабость. Это даёт тебе силу, о которой я даже не подозревала. Нечестно. — Я не использовал её против тебя, — быстро, почти резко парировал он. — Пока что, — она покачала головой. — Но баланс нарушен. Поэтому я предлагаю исправить ситуацию. Я покажу тебе ещё одну свою уязвимость. Взамен ты покажешь мне свою. То, чего ты боишься по-настоящему. Золотые глаза напротив расширились от искреннего, неподдельного шока. Казалось, сама идея была для него настолько чужеродной, что он не мог её сразу осмыслить. — Это нечестный обмен. Ты показала свою слабость непреднамеренно, под принуждением кошмара. А теперь требуешь мою — добровольно. — Я не требую. Я предлагаю. Ты видел меня в самом беспомощном состоянии, — она сделала паузу. — Я покажу тебе ещё одну свою слабость. Сознательно. Но в обмен на твою... из справедливости. Он ухмыльнулся. Справедливость. Какое странное, человеческое, неэлегантное понятие. — У меня нет страхов, — автоматически произнёс он, и это прозвучало как заученная, тысячелетняя мантра. — Врун, — тихо сказала Соён. — Всё, что ты делал — твоё появление, твоя месть, твои идеальные миры — это попытка что-то доказать, заполнить, от чего-то убежать. Или ты настолько не доверяешь мне, что боишься показаться слабым? Он стоял и молчал, смотря куда-то поверх её плеча, и его лицо было беззащитным, как у человека, внезапно осознавшего, что его доспехи — из картона. На мгновение ей показалось, что он просто исчезнет, но потом послышался едва уловимый шепот. — Зачем тебе это? — Потому что я хочу понять, с кем имею дело. И потому что страх, о котором знают двое, становится меньше, — ответила она просто. — Ну что? Играем? Он медленно кивнул. Соён отставила чашку. — Мой страх — пустота, — наконец выдохнул он, и слово прозвучало так тихо, что его едва можно было расслышать. — Не смерть. Забвение. Отсутствие отклика. Быть невидимым, неощутимым, забытым. В его глазах плескалась та самая пустота, о которой он говорил — древняя, леденящая. — Вся моя жизнь, все эти века — это попытка оставить след. Вызвать эмоцию. Доказать, что я существую. Страх не в том, что меня не станет. Страх в том, что я никогда и ни для кого ничего не значил. Соён слушала, затаив дыхание. Она ожидала чего угодно — огненных пропастей, падения с высоты, потери силы. Но не этого. Она вдруг осознала, что его высокомерие, надменность, потребность соблазнять и покорять — всё это было гигантским, отчаянным криком в пустоту: "Услышьте меня! Запомните меня!" И её равнодушие в первую ночь было для него не просто оскорблением, а ударом в самое сердце его кошмара. — Хочешь увидеть? — спросил он, и в его голосе слышалась горькая ирония. — Мой личный ад? Она кивнула, не доверяя голосу. Он щёлкнул пальцами, и мир вокруг них исчез. Цвета, звуки, текстуры — всё слилось в абсолютную, белоснежную пустоту. Без горизонта, без направления, без опоры под ногами. Здесь не было даже ощущения собственного тела. Не было запаха, вкуса, тактильных ощущений. Только зрение, фиксирующее однородную белизну, и слух, улавливающий... ничего. Ни гула, ни звона в ушах. Абсолютную тишину. И самое страшное — она была одна в этой немой, бесконечной пустоте, где минуты растягивались в бесконечность. Разум начал скользить, теряя опору. Здесь нечего было анализировать, не к чему было придраться. Здесь не было даже страха в привычном понимании — было медленное, неумолимое растворение собственного «я». Стирание, отсутствие даже тени. «Вот он, мой кошмар, — прозвучал его голос прямо в её сознании, но лишённый тембра, места, принадлежности. Чистая информация. — Здесь нет эмоций, которые можно съесть. Нет образов, которые можно создать. Нет эха от твоего крика. Здесь я... ничто». И снова паника, холодная и беззвучная, поднималась в её груди. Это было хуже, чем тесный коридор. — Хватит! — мысленно выкрикнула она. — Выведи меня! Покажи себя! Пустота схлопнулась, являя Тэрри бледного, почти прозрачного. Соён дышала часто, цепляясь взглядом за его черты, за складки его одежды — за любые доказательства существования. — Теперь ты знаешь, — прошептал он, отводя взгляд. В комнате повисла тишина. Соён дышала глубоко, пытаясь вернуться в реальность. — Понятно, — наконец выдохнула она. — Спасибо. Теперь моя очередь. Она встала и подошла к шкафу, достала старую картонную коробку. Из неё она вынула альбом с детскими фотографиями. Не смотря на него, она открыла его на определённой странице и положила на стол. — Моя вторая слабость, — сказала она. — Не фобия. Стыд. На фотографии была маленькая Соён с большими, полными слёз глазами, на школьной сцене. Она стояла в глупом костюме цветочка, а вокруг неё танцевали другие дети. В тот момент она забыла все движения. — Я не просто застряла в лифте, — тихо проговорила Соён. — Я сломалась на сцене. И все смеялись. Не злонамеренно, но... смеялись. С тех пор я боюсь быть в центре внимания. Боюсь ошибиться на глазах у всех. Вся моя любовь к отчётам, чётким планам, контролю — это попытка никогда больше не оказаться этой девочкой в костюме цветочка, которая не знает, что делать дальше. Она закрыла альбом. — Вот. Две слабости. Одна — от вечности. Другая — от семи лет. Какая страшнее? Тэрри медленно обернулся. Он смотрел не на альбом, а на неё. Взгляд был бездонным. — Моя, — честно сказал он. — Потому что твою можно преодолеть. Моя — часть того, что я есть. — Значит теперь мы строим антидот. Для обоих. — Антидот? — Ты боишься пустоты, отсутствия отклика, бесполезности, — Соён говорила быстро, её ум уже выстраивал логическую цепь. — Твоя сила — создавать миры, влиять, быть центром. Но что, если твоя сила и есть источник страха? Что, если бояться исчезновения — значит цепляться за контроль? Он смотрел на неё, заворожённый. — Я предлагаю тебе пойти со мной в поход, — продолжила она. — Где ты не сможешь изменить реальность взмахом руки. Тэрри медленно улыбнулся. — Ты хочешь, чтобы я добровольно вошёл в мир беспомощности? — Нет, обычный мир, — продолжила она, — где огонь нужно добывать трением, а убежище — строить своими руками. Где мы оба будем просто… людьми в сложных условиях. Он рассмеялся. Это было настолько парадоксально, что могло сработать. На его ладони возник крошечный, тусклый свет — не вспышка магии, а как будто искра от кремня. — Хорошо, — сказал он. — Давай попробуем. Сон начался не с пейзажа, а с ощущения тяжести. Соён почувствовала вес собственного тела, усталость в мышцах, легкий голод. Она открыла глаза. Они стояли на опушке леса. Но это был не сказочный лес. Деревья были обычными, немного кривыми, с облупившейся корой. Земля была влажной, пахло грибами и прелыми листьями. Небо — серовато-белым, без драматических закатов. Тэрри выглядел обычным и растерянным. — Правила, — сказала Соён, вытирая ладонь о бедро. — Физика — как в моём мире. Ты не можешь материализовать предметы, летать, менять погоду. Ты можешь только то, что можешь сделать руками и головой. Как и я. Цель — пережить ночь. Построить укрытие, развести огонь, найти воду. Он посмотрел на свои руки, как будто видел их впервые. — Я... не умею разводить огонь, — тихо признался он. — И я не умею, — сказала Соён. — Будем учиться.

Строили шалаш вместе. Он был кривой, неуклюжий, пропускающий ветер. Тэрри, веками создававший архитектурные шедевры в снах, смотрел на эту жалкую конструкцию и… смеялся. Искренне, с хрипотцой от напряжения в мышцах. — Ужасно, — сказал он, вытирая пот со лба. — Зато своё, — парировала она, закрепляя очередной шест. — И ты его сделал сам. Это был самый странный и самый реальный сон в её жизни. Тэрри, веками творивший миры легким усилием воли, с трудом ломал сухие ветки, царапая руки. Добывание огня стало для него настоящим испытанием. Трение сухой палочки о деревяшку казалось бесконечным, бесплодным занятием. Руки ныли, спина затекла. Он хотел всё бросить, махнуть рукой, вызвать пламя одним взглядом. Но едва появилась первая тонкая струйка дыма, а затем дрожащий, жёлтый язычок пламени, он замер. — Получилось, — прошептал он, и в его голосе было изумление ребёнка. — Конечно, получилось, — сказала Соён, подкладывая сухую хвою. — Ты был упорным. Когда стемнело и над ними всплыли настоящие, неидеальные звёзды (он не стал делать их ярче), они сидели у костра. Пустота отступила. Её не заполнили громкие эмоции или яркие образы. Её вытеснило простое, физическое присутствие. Шорох её дыхания рядом. Тепло её плеча, прижатого к его из-за холода. Уверенные движения его рук, поправляющих костёр. Он был напарником и в этой роли значил больше, чем во всех своих ослепительных воплощениях. — Спасибо, — тихо сказал он, глядя в огонь. — За что? — не поняла она. — За то, что дала мне почувствовать себя нужным в этом… прекрасном, неудобном мире, который ты заставила меня построить. — Антидот, помнишь? — Твой страх провала, — сказал он, не отводя взгляда от огня. — Ты здесь — в центре моего внимания. И ты не провалилась, а руководила процессом. — Потому что здесь не надо играть роль, — сказала она просто. — Надо просто делать. И если ошибешься — ну, костёр погаснет. Разожжём ещё один. Он смотрел на неё, и в его золотых глазах, отражавших пламя, не было ни томности, ни расчёта. Было понимание. И что-то ещё, для чего у него не было названия. Они достроили шалаш — кривой, нелепый, но свой. Забрались внутрь, укрывшись плащом из больших листьев, который он, к своему удивлению, сумел связать из лиан. Темнота вокруг была тёплой, живой, наполненной звуками леса и их дыханием. — Завтра, — прошептала Соён уже на грани сна, — будем искать ручей. И, может быть, ягоды. — Завтра, — повторил он. И когда она уснула внутри сна, он лежал рядом, слушал её ровное дыхание и чувствовал тяжесть своего тела на земле. И страх белой пустоты куда-то отступил, вытесненный грубой, осязаемой, совместной реальностью, которую они построили вдвоём. Дождь стучал по веткам шалаша, огонь потрескивал, а в мире между мирами, где царила бесконечная библиотека, на самом видном месте теперь стоял кривой, нарисованный углём на пергаменте, схематичный чертёж шалаша. И это было самое ценное сокровище его коллекции.