Эпизод 13. Восстановленный порядок

Réparer moi, теперь нет больше смысла

А в сердце – лёд и вечная разруха.

Следующие дни тянулись, как густой, безвкусный сироп. Соён вернулась к рутине с удвоенной яростью: заваливала себя работой, соглашалась на все сверхурочные, ходила на корпоративные вечеринки, которых всегда избегала, даже согласилась пойти с Субином на кофе — чтобы извиниться, чтобы доказать себе, что всё может быть как раньше. Но Субин держался с холодной, сдержанной учтивостью. Его доброта, которую она так ценила, оказалась хрупкой, а её квартира теперь казалась местом, где хранится что-то постыдное. И всё это время, в самой глубине, под слоями усталости и раздражения, сидела тоска. Мир стал плоским, двухмерным, уныло-логичным. Никаких неожиданных вызовов, никаких головоломок на сон грядущий. Даже сны стали пустыми и бесцветными. Она ловила себя на том, что среди шума офиса прислушивается к тишине, ожидая насмешливого шёпота, которого нет. Запах жасмина от цветочного магазина на углу заставлял её замирать на секунду. Она злилась на себя за эти мысли. «Он – высокомерный, капризный, опасный эгоист. Он разрушил твой покой, унизил твоего друга. Радуйся, что он ушёл». Но радости не было. Была огромная, зияющая пустота, которую она не могла заполниться ни отчётами, ни светскими беседами. В своём измерении Тэрри погрузился в ледяное, величественное молчание. Он не творил новых миров, иногда перебирал свитки воспоминаний о прошлых победах, о тысячах вздохов, страхов и желаний, которые он поглотил. Они казались ему теперь пресными, как пережёванная бумага. Весь смысл, вся острота существования будто утекла вместе с её гневным взглядом, с тем хрустом разорванного пергамента. Он наблюдал за ней. Конечно, наблюдал. Видел, как она засиживается в офисе, как безвкусно улыбается коллегам, как избегает взгляда Субина. Видел тень под её глазами и ту самую тоску, которую она пыталась загнать в самый дальний угол сознания. И это злило его ещё больше. Она скучала! Она, выгнавшая его, тоже страдала от этой разлуки! Это знание было одновременно сладкой отравой и новым оскорблением. Гордость, древняя, как он сам, стояла между ними непреодолимой стеной. "Она выгнала меня, назвала моё поведение мелким и гадким... поставила меня на место слуги, который осмелился зайти слишком далеко." Мысль явиться первым, извиниться (за что? за то, что защищал свои интересы? за то, что был сильнее?), казалась ему немыслимым унижением. Это означало бы признать её правоту. Признать, что её человеческие, сиюминутные правила важнее его вечных законов. Нет. Если она хочет его обратно — пусть сама позовёт. Пусть поймёт, чего лишилась. Он ждал. Не с надеждой, а с холодным, ядовитым терпением, наполняя пространство вокруг себя образами их леса, их костра, её смеха, когда шалаш накренился. А потом стирал их, заменяя картиной её бледного, злого лица в прихожей. Это была пытка, которую он добровольно на себя накладывал. Наказание за слабость, за то, что позволил себе хотеть чего-то большего, чем просто обладание. Иногда, в самые тёмные моменты, когда белая пустота его личного ада начинала подступать слишком близко, его рука непроизвольно тянулась к разорванному чертежу. Но он останавливал себя. Восстанавливать что-либо — было бы поражением. Так они и существовали: в параллельных мирах, отравленные одним и тем же ядом воспоминаний и невысказанных слов, связанные незримой нитью взаимной обиды и непомерной гордыни. Она — в слишком тихой реальности. Он — в слишком громкой пустоте собственного царства.

***

Неделя. Потом вторая. Субин делал вид, что её не существует. Он проходил мимо с остекленевшим взглядом, направленным куда-то в пространство над её головой, отвечал на деловые вопросы односложно и сразу же отворачивался. Это было даже хуже открытого конфликта — это была стерильная, вежливая стена. А потом, словно по щелчку переключателя, всё изменилось. В понедельник он кивнул ей у кофейного автомата. Во вторник спросил, не передать ли ей отчёт. А в среду, солнечным и душным полднём, подошёл прямо к её столу. — Соён, у тебя есть планы на обед? — спросил он, и в его голосе снова звучали нотки прежней, осторожной доброты. — Может, прогуляемся? В парке сейчас хорошо. Я... купил нам мороженое... Он стоял, держа два вафельных стаканчика, и смотрел на неё с выражением, в котором смешались решимость, надежда и смутная вина. Он решил быть «хорошим парнем». Решил простить, забыть, сделать вид, что того утра не было. Решил, что его терпение и правильность должны победить любую мимолётную странность в её жизни. Соён смотрела на него, и её мозг с трудом обрабатывал этот сдвиг. Возвращение к норме. К простым вещам: прогулка, мороженое, беседа о погоде и проектах. Мост обратно в мир, где всё понятно и безопасно. — Да, конечно, — услышала она свой собственный, какой-то механический голос. — Спасибо, Субин. Парк действительно был хорош. Солнце пробивалось сквозь листву, дети смеялись у фонтана. Субин осторожно вручил ей мороженое (клубничное, он помнил) и начал говорить. Сначала о работе — о новом клиенте, о глупом приказе начальства. Потом перешёл на нейтральные темы — новый фильм, который все обсуждают, анекдот, услышанный по радио. Его слова текли мимо неё, как тихий, монотонный ручей. Она кивала, иногда улыбалась, подносила ко рту мороженое, которое таяло и казалось безвкусным, как вата. А сама вся была там, внутри. Она думала о Тэрри. Не о его последнем, высокомерном жесте, а о всём остальном. О том, как он стоял растерянный, не зная, как развести огонь. О том, как он смеялся, глядя на их кривой шалаш. О том, как он сказал «спасибо» у костра, и в его глазах было что-то настоящее. Она думала о его панике в библиотеке, о его тихом признании в страхе пустоты, о той невыносимой тоске в его взгляде перед тем, как исчезнуть. «Что он сейчас делает? — проносилось в её голове. — Смотрит ли на меня? Злится? Или ему всё равно?» Она сравнивала. Субин был тёплым, предсказуемым, правильным. Его мороженое было сладким и холодным. Его мир был плоским и безопасным. А мир Тэрри… был огненным, болезненным, ослепительным. Он требовал всего — её страха, гнева, ума, доверия. И когда она давала, он возвращал ей что-то несоизмеримо большее. Ощущение, что она жива. Даже когда было страшно. Особенно когда было страшно. — …так что я думаю, мы справимся к пятнице, — закончил Субин какой-то монолог о проекте и посмотрел на неё ожидающе. Он ждал ответа, участия, знака, что она с ним, здесь. Соён встретила его взгляд. И увидела в его глазах то самое — доброту, которая была готова закрыть глаза на всё странное, лишь бы вернуть удобный, комфортный статус-кво. Доброту, которая была по сути своей трусливой, что не могла принять её целиком, со всей тьмой и светом. Она хотела только ту её часть, что вписывалась в его понятный мир. — Прости, Субин, — тихо сказала она. — Я… я думала о другом. Улыбка стала натянутой. — Ничего, перерыв заканчивается, — в голосе послышалась горечь, — пора возвращаться.

***

А потом, в одно утро, ещё до работы, воздух в её прихожей непривычно заколебался — не разрывом реальности, а простой, плотной волной, как перед грозой. И раздался робкий, но отчётливый стук в дверь. Соён, с чашкой чая в руке, замерла. Сердце пропустило удар, узнавая это неуловимое дрожание пространства. Она медленно подошла и приоткрыла дверь. На пороге стоял Тэрри. — Я могу ненадолго зайти? — спросил он тихо. Его голос был хрипловатым, лишённым всех бархатных обертонов. Вопрос оглушил её. Почему стучит? Он мог просто материализоваться на её кухне, как в прошлый раз. Или в спальне. Или в её мыслях. Этот жест — стучаться, спрашивать разрешения — был настолько чуждым, что казался самой изощрённой игрой. Соён всё ещё удивлённо кивнула, отступая, чтобы впустить его. Тэрри переступил порог, и дверь закрылась сама собой с тихим щелчком. Он не прошёл дальше прихожей, остановившись, как посетитель, не решающийся вторгнуться. — Я пришёл сказать… ты должна знать, — начал он, глядя куда-то мимо её плеча, на стену. — Я поговорил с Субином. И… всё объяснил. Глаза Соён расширились не от радости, а от леденящего ужаса: — Что объяснил? — Что я появился незадолго до него, — Тэрри говорил монотонно, как заученный текст, — как твой… хороший знакомый из прошлого. Со сложным чувством юмора. И что моё поведение было глупой, неуместной шуткой, на которую я не имел права. Я принёс ему свои извинения. Соён казалось, что это всё сон. Реалистичный, но неправдоподобный. Он принес извинения? Тот, кто называл Субина "офисным планктоном"? — Он… принял их? — спросила она, не веря своим ушам. — Кажется, да, — Тэрри наконец посмотрел на неё, и в его золотых глазах не было ни победы, ни насмешки. Была лишь глубокая, бездонная усталость. Соён не знала, что чувствовать. Облегчение? Да, какая-то часть её вздохнула с облегчением, что этот неловкий ледник между ней и коллегой растаял. Но другая, большая часть... что-то не давало покоя. — Я пойду, — сказал он, делая шаг к двери. — Не буду больше тебя беспокоить. В его словах прозвучала такая окончательная, леденящая решимость, что Соён, не думая, бросилась вперёд, преградив ему путь к двери. Она встала перед ним, понимая всю абсурдность жеста — какая она может быть преграда для него? — Тэрри, подожди… — Игра закончилась, Соён, — он мягко, почти печально улыбнулся. Это была не та улыбка, что обжигала и соблазняла. Это была улыбка человека, закрывающего книгу. — Я нарушил твои правила, ты выгнала меня. Я исправил то, что мог исправить в твоём мире. Баланс восстановлен. И прежде чем она успела что-либо сказать, его фигура дрогнула и растворилась. Не с эффектом, а просто исчезла, как изображение на отключённом экране. В прихожей остался лишь запах озона да тяжёлое, давящее чувство, что произошло что-то необратимое. И впервые за всю их странную войну она почувствовала не гнев, не страх, а всепоглощающий, бессильный ужас. Потому что на этот раз он ушёл по-настоящему. И ворота его ледяного, величественного молчания захлопнулись уже с его стороны.