Эпизод 14. Шепот

Время в его измерении текло иначе, но боль была универсальной. Он пытался вернуться. Первой была молодая художница, жившая в мансарде с видом на черепичные крыши. Её сны пахли масляной краской и одиночеством. Тэрри явился в классическом образе — полупрозрачным силуэтом в лунном свете, у изножья её кровати. Он не прилагал усилий. Просто позволил своей природе изливаться томной волной обещаний. И она... проснулась, уставившись на него не со страхом, а с восторгом, будто увидела живое воплощение своей мечты. — Это ты... — прошептала она, протягивая руку. — Я чувствовала, что ты придёшь. Я рисовала тебя... Он должен был почувствовать триумф. Сладкий, знакомый вкус восхищения, готовности. Вместо этого по спине пробежала ледяные мурашки отвращения. Её взгляд был пустым, голодным, липким. Это было пародией на тот ясный, критичный, сопротивляющийся взгляд, к которому он привык. Он исчез, даже не коснувшись её сна. Второй была уставшая мать-одиночка. Её мир был наполнен шумом детей и тихим отчаянием рутины. Он пришёл к ней как тёплое обещание покоя, сильный мужской силуэт, готовый взять на себя её ношу. Она заплакала, обняла своё одеяло и прошептала: «Останься». И снова — тошнотворная пустота. Её «любовь» была направлена не на него, а на функцию, на спасителя. Он был удобной сказкой. И от этой роли его теперь физически тошнило. Он метался по своему царству, сметая с полок хрустальные сферы, в которых застыли чужие сны. Гнев был направлен внутрь. Он был сломан. Его ремесло, его суть, его пища — всё это превратилось в прах. Он пытался насытиться, а давился пеплом. В отчаянии он явился к молодому человеку, поэту, томящемуся неразделённой страстью. Принял облик его возлюбленной, добавив лишь лёгкий, сверхъестественный лоск. Мгновенный восторг, поток сладчайших, истекающих болью фантазий... должен был быть пиром. Тэрри стоял, облечённый в чужой образ, и чувствовал, как энергия вливается в него. Но это было похоже на поедание сладкой ваты, набитой опилками. Пусто. Бессмысленно. Фальшиво. Он сорвал маску прямо перед ошеломлённым поэтом, явив своё истинное лицо в приступе немой ярости. Поэт вскрикнул от ужаса — и этот чистый, непритворный страх на секунду оживил Тэрри. Да! Вот он, знакомый, острый вкус! Но тут же за ним хлынула горечь стыда. Он опустился до того, чтобы пугать. До самого примитивного, животного уровня. Это было даже ниже, чем соблазнение. Он растворился, оставив поэта в состоянии нервного потрясения.

***

Тэрри проявился в своей библиотеке перед огромным, пустым полотном. Руки дрожали не от голода, а от отвращения к самому себе. Они казались ему грязными. «Что со мной?» — этот вопрос не давал покоя. Он был мастером иллюзий, а теперь сам стал своей худшей иллюзией — существом, которое играет свою древнюю роль, но уже не верит в неё. Он поднял руку к полотну, чтобы создать что-нибудь. Пышный сад, дворец из льда, звёздную туманность. Пальцы замерли в воздухе. Зачем? Кому это показывать? Кто оценит это не как готовую сказку, а как... как сложную задачу? Кто найдёт в этом изъян и бросит вызов? Он вспомнил Соён, сидящую в парке с мороженым, тоскующую по нему. И тогда его охватила не ярость, не гордость, а жалость к ней, к себе, к этой чудовищной, бессмысленной паузе, которую они устроили из-за глупой гордыни. Он больше не хотел быть Повелителем Снов. Он хотел быть тем, с кем строят кривые шалаши. Тем, чьё присутствие значит что-то, а не просто пугает или услаждает.

***

Дождь стучал по стеклу, монотонный и бесконечный. Соён сидела на полу в гостиной, прислонившись к дивану. В руках у неё был телефон. На экране — рабочий чат, новости, смешные видео. Ничего. Она пролистывала ленту, и с каждой картинкой, с каждым пустым сообщением внутри неё росло чёрное, давящее чувство. Это было не просто одиночество. Это была бесполезность. Бесполезность всех этих действий — работать, есть, спать, улыбаться, — если за ними не стоит ни жажды, ни вызова, ни того странного, мучительного тепла, которое заставляло её сердце биться чаще от гнева, от страха, от… чего-то ещё. Она отбросила телефон. Он мягко шлёпнулся о ковёр. Тишина квартиры обрушилась на неё всей своей тонной — тишина, в которой не было даже призрачного шёпота. «Всё как раньше, — попыталась она убедить себя. — Всё так, как должно быть». Удобная ложь. Ничего уже не было как раньше. Тогда она не знала, что значит спать в лесу, который пахнет реальной хвоей. Не знала, что можно ненавидеть и доверять одному и тому же существу в одну и ту же секунду. Не знала, что усталость от совместного труда может быть слаще любого отдыха. Она закрыла глаза, и перед ней встал образ: бледный и усталый со словами «Игра закончилась». Он ушёл, чтобы «не беспокоить». И этим последним, уважительным жестом он причинил ей боль сильнее, чем все его вторжения и манипуляции. Слёзы текли по её лицу горячими, беспорядочными ручьями, не принося облегчения, а лишь вымывая наружу всю накопившуюся пустоту. Она рыдала, спрятав лицо в колени и осознала, что давно так не плакала. По-настоящему, по-взрослому — не от усталости или обиды, а от безнадёжной, всепоглощающей потери. О том, что потеряла единственного, кто видел в ней не просто уставшего офисного работника, а сложную, строптивую, живую душу, достойную самых изощрённых вызовов и самого простого присутствия. Она потеряла того, для кого её мир — со всей его скукой, его логикой, его страхами — был не тюрьмой, а территорией для совместного исследования. Того, кто боялся пустоты больше, чем она боялась его. И теперь эта пустота была повсюду. В её аккуратной квартире. В её расписанном по минутам графике. В её собственной, безупречно защищённой душе. Она соскучилась. До боли. До отчаяния. И в темноте кухни, в отражении на чёрном экране выключенной микроволновки, она прошептала в пустоту, в надежде, что канал, который он когда-то пробил, всё ещё работает: — Тэрри... прости. И добавила, уже почти беззвучно, потому что это было страшнее всего: — Вернись. Но в ответ была только тишина. Густая, абсолютная, бездонная. Та самая тишина, которой он так боялся. И она теперь понимала, почему.