Эпизод 17. Срок годности

Утро в сросшейся реальности было странным, но уютным. Солнце пробивалось сквозь её жалюзи, золотило резные головы журавлей на его панелях, и Соён лежала, прижавшись щекой к его плечу, слушая ровное, спокойное дыхание. Он спал. Грудь медленно поднималась и опускалась, пальцы расслабленно лежали на пледе, и даже дракон в углу притих, словно уважая этот хрупкий, драгоценный покой. Она осторожно высвободилась из его рук — они послушно разжались, но тут же потянулись за ней во сне, ища тепло. Соён улыбнулась и подложила ему вместо себя подушку. Он прижал её к груди, удовлетворённо вздохнул и затих. На кухне она включила чайник и прислонилась спиной к стене, глядя на спящего Тэрри. «Остался», — подумала она, пробуя это слово на вкус. — «Остался насовсем». И впервые за долгие годы у неё не было плана на день. Ни отчётов, ни дедлайнов, ни списка задач в телефоне. Только он, только воскресная тишина. И в этом сне его лицо наконец потеряло ту вечную, напряжённую настороженность, с которой он смотрел на мир. Он больше не был Повелителем Снов. Он был просто Тэрри. Или не Тэрри. Она вдруг поняла, что до сих пор не знает, как его зовут на самом деле. И от этого понимания внутри кольнуло что-то острое и тревожное.

***

На самом деле он проснулся за час до неё. И теперь просто лежал, чувствуя тепло её тела, прижавшегося к нему во сне с доверием, которого он не заслуживал. Вчерашняя вспышка в парке сожгла последние резервы. Когда она обняла его на ковре, он уже почти не чувствовал собственных рук. Её отдача — это разрешение, этот чистый, добровольный дар — дала ему ровно столько, чтобы дотянуть до утра. Может быть, до вечера. «День, может быть, два», — солгал он легко, как дышал. Потому что правда заставила бы её снова бояться. А он поклялся себе, что больше никогда не будет причиной её страха. Его ресурсы были истощены до дна. Сотни лет он питался чужими снами, эмоциями, желаниями, даже не замечая этого — как рыба не замечает воду, в которой плавает, а потом перестал. Сначала из гордости, потом из отвращения, потом — потому что всё, что не было ею, казалось ему пресным и фальшивым. Он пытался вернуться к старому и понял: больше не может. Его сущность, его природа, его древний голод — всё это переплавилось в горниле её упрямого, ясного, сопротивляющегося присутствия. Он стал чем-то иным, для чего не было названия и — что страшнее — не было источника питания. Она поделилась своей энергией вчера. И эта порция, тёплая, искренняя, добровольная, была самым драгоценным, что он получал за тысячелетия. Но одной порции недостаточно, чтобы поддерживать материализацию в мире, который давит на него своей неумолимой, тяжёлой реальностью. Он чувствовал, как его тело истончается с каждым часом. Как пальцы теряют чувствительность. Как границы фигуры начинают вибрировать на пределе слышимости. Ему нужно было найти способ остаться. Он осторожно, стараясь не разбудить её, опустил руку в карман своих брюк — тех самых, безупречных, которые каким-то чудом перенёс вместе с собой в этот мир. Пальцы нащупали холодный, гладкий предмет. Амулет. В его измерении существовал порядок. Даже для таких, как он. Контракт заключался на определённый срок, автоматически продлевался, пока существо выполняет свои функции. Тэрри не помнил, когда подписал свой. Кажется, это было так давно, что сама бумага должна была рассыпаться в прах. Но контракты в его мире не исчезали. Они висели в архивах, тяжёлые, как кандалы, и ждали своего часа. Он никогда не пытался его расторгнуть. Ему было всё равно. Существовал — да и ладно. Но теперь всё изменилось. Он должен был узнать, что произойдёт, когда ресурс иссякнет полностью. Отзовут ли его? Принудительно вернут в измерение, запечатают, сотрут? Или просто оставят истекать энергией, пока он не станет тем, чем был до встречи с ней — пустотой, тенью, забытым сном? Он сжал амулет в ладони, и холод металла отозвался в его истощённом теле глухой, ноющей болью. — Скоро, — прошептал он беззвучно, глядя на спящую Соён. — Скоро я всё узнаю. И пообещал себе, что сделает это, когда она не будет видеть.

***

День прошёл в странной, осторожной идиллии. Она мягко разбудила его, показала ему тостер. Он торжественно нажал рычажок и с выражением абсолютной, детской гордости наблюдал, как хлеб подпрыгивает. Они завтракали на её диване, и его мир постепенно, незаметно вплетался в её — на подоконнике появилась изящная фарфоровая чашка неземной красоты, на книжной полке рядом с детективами вдруг обнаружился свиток, перевязанный шёлковой лентой. — Ты расползаешься, — заметила Соён, кивая на свиток. — Обустраиваюсь, — парировал он, но в его голосе промелькнула тень — слишком быстрая, чтобы она успела её уловить. А ближе к обеду он сказал, что ему нужно «проверить кое-что в своём измерении». Сказал небрежно, почти скучающе, как говорят о мелких, бытовых делах. Забрать почту. Вынести мусор. Соён нахмурилась, но кивнула. — Только недолго, — сказала она, и в её голосе прозвучало то самое, от чего у него каждый раз останавливалось сердце. Не приказ. Не просьба. Потребность. Он улыбнулся, поцеловал её пальцы — коротко, почти целомудренно — и растворился в воздухе, стараясь, чтобы его исчезновение выглядело эффектно, а не как акт отчаяния.

***

Библиотека встретила его холодом и запахом вековой пыли. Его мир. Его пустота. Он прошёл через залы, которые создавал тысячелетиями, и не узнал их. Всё здесь казалось мёртвым, музейным, ненужным. Без неё это были просто декорации. Амулет в руке пульсировал слабым, угасающим светом. — Покажи контракт, — приказал он тихо, и воздух перед ним заколебался. Свиток материализовался медленно, неохотно, будто сама реальность не хотела отдавать его. Он был тяжёлым, скреплённым печатью, которой Тэрри не помнил, но узнал сразу. Красный сургуч, оттиск древнего символа. Он сломал печать. Строки текста поплыли перед глазами, выцветшие, полустёртые. Он вчитывался в них с жадностью утопающего, хватающегося за обломок мачты. И чем больше он читал, тем холоднее становилось у него внутри. «…существо обязуется выполнять функции, предписанные его природой…» «…в случае неисполнения обязательств в течение срока, превышающего лунный цикл…» «…ресурсная база подлежит изъятию…» «…возвращение в исходное состояние…» И последнее, написанное витиеватым, почти нечитаемым почерком: «…личность аннулируется. Память стирается. Контракт считается исполненным по факту прекращения существования субъекта». Он смотрел на эти слова, и его полупрозрачные пальцы дрожали. Выхода не было. Он нарушил контракт в тот момент, когда впервые отказался питаться. Когда его природа начала меняться. Когда он выбрал её вместо вечности. Ему оставалось меньше недели — и его не станет. Не как суккуба, не как Повелителя Снов. Совсем. Память сотрут, личность аннигилируют, и он превратится в ту самую пустоту, которой всегда боялся. Только на этот раз — навсегда. Он сжал свиток в кулаке, и древний пергамент жалобно хрустнул. «Нет, — подумал он с яростью, какой не чувствовал со дня своей смерти. — Нет, я не позволю». Он не знал, можно ли оспорить контракт, существует ли инстанция выше той, что подписала этот приговор. Не знал, есть ли у него вообще право голоса. Но твердо знал одно: он не может оставить её снова.

***

Соён сидела на диване, обхватив колени руками, и смотрела на резных журавлей в его мире, когда воздух в комнате наконец заколебался. Она вскочила, готовая наброситься на него с упрёками, с облегчением, с тысячей вопросов, но слова замерли на губах. Лицо было бледным, спокойным и абсолютно, пугающе пустым. — Тэрри? — позвала она тихо. Он поднял на неё глаза, и в них, впервые за всё время их знакомства, она увидела не гордость, не обиду, не нежность и не ярость, а страх. Настоящий, человеческий, леденящий страх. — Соён, нам нужно поговорить. Она молча кивнула, чувствуя, как внутри неё разрастается холодная, тяжёлая пустота. Хуже, чем в парке, потому что в его глазах она читала приговор. И этот приговор касался не только его.