Эпизод 16. В миллиметре от тебя

Entre nous soit dit, mon ami,

Наш хрупкий мир на лезвии дрожит.

Тихое шипение чайника на её плите было самым обыденным звуком на свете и самым невероятным в этой сросшейся реальности. Тэрри стоял у стойки, задумчиво разглядывая коробочки с чаем — зелёный, ромашковый, какой-то фруктовый с непонятным составом. Его профиль, освещённый светом её кухонной лампы, казался удивительно мягким, лишённым привычной резкости. — Выбирай, — сказала Соён, подтягивая к себе подушку и устраиваясь поудобнее на диване, граничащем теперь с его резным миром. — Если хочешь удивить, найди что-нибудь, что пахнет дождём и гречишными лепёшками. Уголок его губ дрогнул. — Здесь пахнет только пылью и искусственной клубникой, — парировал он, но взял зелёный чай. Движения были всё ещё чуть скованными, словно он боялся слишком громко стукнуть чашкой или пролить воду. Эта новая, осторожная неуклюжесть трогала её больше любой прежней театральной грации. Когда он принёс две чашки и опустился на пушистый ковёр рядом с диваном, прислонившись спиной к его обивке. Они пили чай, и Соён смотрела, как он прихлёбывает горячую жидкость, слегка морщась. Древнее существо, обжигающееся о зелёный чай в пакетике. Картина была до того абсурдной, что у неё вырвался тихий смешок. — Что? — он поднял на неё взгляд, золотые глаза вопрошающе сузились. — Ничего. Просто думаю, какой ты… неприспособленный к быту. Для существа, создающего миры. — Миры создаются из идеи и энергии, — с достоинством заметил он, отставляя чашку. — А в вашем мире всё устроено хитро. Эти… пакетики на верёвочках. Зачем верёвочка? Чтобы не потерять его в бездне чашки? — Чтобы удобно было выкидывать, невежда, — улыбка на этот раз была лёгкой, без напряжения. Она покрутила свою чашку в руках, глядя на дымящуюся поверхность. — Знаешь… эти недели. Без твоих… визитов... головоломок и внезапных штормов они были такими… пустыми. Он замер, не дыша, ожидая продолжения. — Я даже… злилась на себя. Потому что соскучилась по тебе, — она выдохнула это признание, словно сбрасывая камень с души, и подняла на него взгляд. — Вернее, по твоим высокомерным речам. По твоей растерянности, когда у тебя не получалось разжечь костёр. По этой… этой странной нашей игре, в которой я никогда не знала, что будет дальше. Гордость, обида, боль — всё это отступило, оставив после себя чистую, ясную радость. — Ну что ж, — в его голосе снова зазвучали знакомые бархатные нотки, но теперь они были приглушены искренней нежностью. — Похоже, моя неотразимость оказалась сильнее твоего рационализма. Я всегда знал, что рано или поздно ты не сможешь устоять. Просто потребовалось время, чтобы мой тонко рассчитанный план — показаться беспомощным в лесу — сработал. — Тонко рассчитанный план! — она фыркнула и, недолго думая, шутливо шлёпнула его ладонью по предплечью. — Твой «план» больше походил на истерику капризного ребёнка, которому не купили мороженое! Он схватился за предплечье с преувеличенно трагическим видом. — О! Ранен в самое сердце! Точнее, в руку. Сердце, кажется, тоже пострадало — оно почему-то колотится, как сумасшедшее. Она рассмеялась, и движимая внезапным порывом тепла и близости, осторожно сползла с дивана и устроилась рядом с ним на ковре. Потом, ещё медленнее, подобралась ближе и обвила его руками, прижавшись щекой к его груди. Он застыл на секунду, потом медленно обнял её в ответ. Дыхание стало глубже. — Знаешь, — прошептал он ей в волосы, и его голос вибрировал от сдерживаемого смеха и чего-то гораздо более глубокого, — если ты продолжишь в том же духе… мне, пожалуй, придётся остаться. Насовсем. Твоя квартира, как оказалось, обладает невероятными удерживающими свойствами... особенно в районе дивана. Соён прижалась к нему крепче, чувствуя, как его сердце бьётся часто и громко, в унисон с её собственным. — Угрожаешь? — Обещаю. Он был тёплым. Настоящим. Его грудная клетка мерно поднималась под её щекой, и этот ритм убаюкивал, обещая, что всё наконец-то будет хорошо. — Значит, остаёшься? — Похоже на то, — его пальцы перебирали её волосы, наматывая на палец прядь и тут же осторожно распутывая. — Только при одном условии. — Каком? — Ты перестанешь пить этот ужасный растворимый кофе. У меня от него, кажется, материя сворачивается. Она тихо засмеялась и хотела ответить что-то едкое про его снобизм, но слова замерли на губах, потому что пальцы, сжимавшие ткань на его спине, вдруг ощутили не мягкую шерсть, а пустоту. Она моргнула, приподняла голову: там, где только что была тёплая, плотная ткань, теперь просвечивала обивка дивана. Она перевела взгляд выше. Тэрри смотрел на неё. Улыбка всё ещё блуждала в уголках его губ, но сам он… таял. Его лицо, секунду назад такое живое и тёплое, начало терять чёткость, края фигуры подрагивали, становясь призрачными, полупрозрачными. Сквозь его плечо она видела резных журавлей на тёмной панели. — Тэрри… — её голос дрогнул, и паника, холодная и липкая, мгновенно заполнила горло. — Ты… что с тобой? Он проследил за её взглядом, посмотрел на свою собственную руку, сквозь которую теперь отчётливо читался узор ковра, и на его лице промелькнула тень досады. Как у человека, который забыл зарядить телефон и теперь расплачивается за это. — Ах, это… — он вздохнул и попытался сжать пальцы в кулак, но они послушались с заметным усилием, замедленно. — Прости. Кажется, я превысил лимит. — Какой лимит? Ты можешь исчезнуть? Ты… ты уходишь? Опять? — последние слова вырвались почти обвинением, в котором плескался неподдельный ужас. — Нет, — ответил он быстро, почти резко, но сталь быстро растаяла, сменившись усталостью. — Я не ухожу. Я просто… трачу ресурс. Он опустил взгляд на свои полупрозрачные ладони и поморщился, будто они его предали. — Материализация в твоём мире требует колоссальных затрат. Это не сон, где я хозяин. Здесь я — гость и должен платить энергией, — он замолчал, подбирая слова. — Обычно я восполняю это из снов, но последние недели я не питался. И сегодняшний всплеск… Он не договорил, но она поняла. Сегодня он не просто материализовался, а взорвал реальность, потратив последние резервы. — Ты голоден, — выдохнула она. — Я истощён, — поправил он тихо. — Но это не страшно. Если я немного отдохну, энергия начнёт восстанавливаться сама. Просто… — он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой, — мне нужно на время перестать быть таким… настоящим. Соён схватила его за руки — те самые, сквозь которые уже отчётливо просвечивал ковёр — и сжала их с силой, будто могла удержать его одной только волей. — Нет, я не согласна. Ты пришёл, обещал остаться, и теперь… теперь растворяешься, как призрак из дешёвого ужастика. Это нечестно. Где твоя хвалёная гордость? Где драматические эффекты? — Видимо, остались в парке, — хмыкнул он, но хмыканье вышло слабым. — Соён, это временно. Я восстановлюсь. Просто нужно подождать. — Сколько? — потребовала она. — День. Может быть, два. Если я смогу… подпитываться. — Чем? — её взгляд стал острым, цепким. — Ты говорил, что не питался. От чего? От снов? Он колебался. Она видела эту борьбу на его лице — привычка скрывать, защищаться, не показывать слабость боролась с чем-то новым, тем, что заставляло его оставаться здесь, на этом ковре, рядом с ней. — От твоего присутствия, — сказал он наконец так тихо, что она едва расслышала. — Эти недели без тебя… я пытался питаться от других. Но это было как пить морскую воду. Только усиливало жажду. А сегодня, когда ты позвала, когда я тебя нашёл… я не брал, лишь отдавал. На его лице отразилось усталое, светлое удивление. — Оказывается, я могу существовать и на пустом запасе. Если есть ради кого. У Соён перехватило дыхание, какая-то упрямая её часть не хотела отпускать. Она уже потеряла его однажды — из-за своей гордости, из-за его глупости, из-за проклятых правил и обид. Больше — никогда. Она резко подалась вперёд, почти касаясь губами его уха. — Тогда бери, — выдохнула она. — От меня. Он замер. — Соён… — Ты питаешься эмоциями, да? Снами, желаниями, страхами? — она говорила быстро, горячо, её пальцы впивались в его исчезающие запястья. — Так вот. Я разрешаю. Бери... Мой сон. Мои чувства. Всё, что тебе нужно, чтобы остаться. Чтобы быть здесь со мной. Тишина в комнате стала абсолютной. — Ты понимаешь, что предлагаешь? — прошептал он. Она глубоко вздохнула, собираясь с духом: — Останься... Тэрри мягко улыбнулся, наблюдая, как от этой просьбы её щеки мгновенно покрываются румянцем. Он медленно поднёс её руку к своим губам и прижался к пальцам. Поцелуй был лёгким, почти бесплотным, но Соён почувствовала странное, тягучее тепло, разливающееся от места касания. Не жар, не электричество. Что-то глубокое, успокаивающее, словно она пила тёплое молоко перед сном. Она не знала, отдаёт она ему часть своей энергии или он делится с ней остатками своей. Но разница вдруг перестала иметь значение, потому что он перевернул её руку ладонью вверх и прижался губами к запястью, туда, где бешено колотился пульс. Соён судорожно вздохнула. Мир сузился до точки соприкосновения — его губ на её коже, до этого сумасшедшего ритма, который он явно чувствовал, потому что в уголках его губ заиграла довольная улыбка. — Ты пахнешь… — прошептал он, не отрываясь от её запястья, — страхом и желанием. Очень вкусная смесь. — Тэрри… — выдохнула она, и это прозвучало одновременно как просьба и как предупреждение. Он поднял голову. Медленно, невероятно медленно, потянулся к её лицу, слегка наклонив голову. Соён замерла в предвкушении. Она чувствовала его дыхание на своих губах — тёплое, чуть сбившееся, ввидела каждую ресницу, каждую тень на его коже, золотые искры, пляшущие в глубине зрачков. Но прикосновения не было. Только обещание, висящее в воздухе, такое плотное, что его можно было потрогать. Сердце пропустило удар и понеслось вскачь, разгоняя кровь по венам с такой силой, что в ушах зашумело. Желание — острое, почти болезненное — вспыхнуло где-то в груди и растеклось горячей волной по всему телу, заглушая голос разума. Он дышал так же часто, как она, пил её эмоции, как человек, нашедший воду в пустыне. Осторожно, благоговейно, вбирая в себя каждую каплю этого шторма. И от этого его взгляд становился только глубже, только жарче. Она сама не заметила, как подалась вперёд, стремясь сократить это мучительное расстояние. И в тот же миг он отстранился. Мягко, плавно, но неотвратимо. Соён чуть не задохнулась от резкой смены — близости и пустоты. Тэрри отклонился назад ровно настолько, чтобы видеть её всю — раскрасневшуюся, растерянную, с блестящими глазами и приоткрытыми губами. На лице появилась улыбка. Не победная, не насмешливая. Тёплая, чуть виноватая, и нежная. — Прости, — прошептал он, и его голос был хриплым, сбившимся. — Не сейчас... не так. Она смотрела на него, пытаясь восстановить дыхание, пытаясь собрать себя по кусочкам. В груди бушевало разочарование — острое, почти обидное. Но следом, сквозь туман желания, пробилась другая мысль, холодная и ясная: «Он остановился. Он мог взять — и не взял». — Ты… — выдохнула она, не в силах закончить фразу. — Вот теперь я подпитался. Спасибо. — Что? — Твои эмоции, — пояснил он, осторожно касаясь пальцами её щеки. — Такой коктейль из чувств… Чистая энергия. Лучше любого сна. Края фигуры снова обрели чёткость, тени под глазами исчезли. Он всё ещё был бледен, но уже не казался умирающим призраком. — Спасибо, — выдохнул он. — Этого хватит. На сегодня. — А на завтра? — На завтра… — в его глазах снова зажглись те самые живые искорки. — На завтра у меня есть план. — План? — она приподняла бровь. — Опять твои тонко рассчитанные стратегии? — Именно, — он осторожно переплёл свои пальцы с её, проверяя, насколько плотным стало его прикосновение. Удовлетворённо кивнул. — План заключается в том, чтобы заставить тебя снова угостить меня чаем, и, возможно, накормить чем-нибудь съедобным. Я слышал, люди готовят тосты. Это сложно? Соён фыркнула, но в уголках её глаз блеснули предательские искры. — Это невыносимо сложно. Там надо нажимать рычажок. Справишься? — Рычажок, — повторил он с абсолютно серьёзным видом. — Звучит пугающе. Но ради тебя я готов рискнуть. Она рассмеялась и подтянула к себе плед, укрывая их обоих — его всё ещё знобило, несмотря на восстановленную энергию. — Тогда давай так, — сказала она, устраиваясь у него под боком. — Сейчас ты отдыхаешь без героических попыток быть настоящим. А когда проснёшься, покажу тебе, как работает тостер и даже разрешу нажать рычажок. — Идёт, — он расслабленно облокотился на диван, голос стал мягким, сонным. — Но только, если ты не будешь смеяться, когда я сожгу твой хлеб. — О, я буду смеяться, — заверила она, зарываясь носом в его свитер. — Обязательно. — Тогда договорились, — прошептал он. Дракон в его мире выпустил новую струйку благовоний. Резные журавли на тёмной панели, казалось, чуть изменили свой вечный полёт, склоняя головы к двум фигурам, укутанным в один плед. И в сросшейся комнате, на границе двух реальностей, впервые за долгое время воцарилась не тишина, а покой. Тихий, тёплый, обещающий, что завтра будет новый день. И тосты.