39. Навязчивое, почти болезненное

      — А у вас есть домашние животные? — догоняет его, застав у прилавка с овощами.       — Да, — ответил совершенно безучастно. — Два лабрадудля, — прошел не оборачиваясь, а она обгоняет, замирая перед его носом.       — Не любите животных? — а ее пальцы скользнули по краям его расстегнутого пальто, пока он внимательно следил за каждым движением ее пальцев, застывших так беспринципно — прямо у него на груди.       — Не особо, — прищурился, даже не пытаясь скрыть взявшего над ним верх отвращения. — Этих собак завели только ради Спенсер… — это имя — оно жгло каленым железом, Элисон затравленно опустила ресницы.       — А почему это? — дерзко приподнимает взгляд, да такой острый, прошибающий, капризный и требовательный, пока голосом сочилась неприкрытая ревность и даже нестерпимая зависть.       — Потому что Вероника посчитала, что Спенсер одиноко, что она грустит, — ответил крайне отчужденно, точно весь этот разговор был ему не по душе, — а он отстранился, поспешив покинуть ее объятия. Элисон раздосадовано смотрела ему вслед, вскипая от бурной ненависти, желая придушить эту подлую Спенсер собственными руками, взять нож и полоснуть по горлу, омывая наконец руки в ее теплой крови.       — То есть собак хотела ваша младшая дочь? — догоняет его, требовательно дергая за руку, заставляя обернуться.       — Да, — отрешенный взгляд, полное отсутствие хоть какой-либо даже дежурной заинтересованности, что тотчас же сделало приятно, его реакция виделась Элисон истинно правильной, ведь именно в таком случае она могла потешить себя иллюзией, будто Питер Хастингс принадлежал всецело ей. Как было бы здорово, если бы его жена, дети, Джессика… в какой-то момент просто исчезли, провалившись сквозь землю. Она смотрела на него сверкающими смеющимися глазами, пока он и не подозревал, что за чудовищные мысли роились в ее светловолосой голове.       — Как звали вашу бабушку? — спросила, как бы невзначай, считая расставленные горкой ананасы, что чем-то напоминали черепах.       — Ванесса, — а неожиданно для нее он ответил, Элисон перевела на него немного ошарашенный благодарный взгляд. Он говорил с ней, воспринимал всерьез любую ерунду — это было необычно, это было почему-то так ценно. Сложно поверить, что она могла с кем-то вот так общаться: без издевок, без сарказма, без откровенной лжи. Мистер Хастингс всегда был таким? Со всеми? Или только с ней?       — А ее сестру? — не отстает, преследуя, а он все также неуловим и неподражаемо спокоен.       — Дебора, — посмотрел долго, пристально, заставляя обомлеть — Элисон отвела виновато взор, мило ухмыляясь. — Вообще к завершению своей жизни они стали довольно разными, даже несмотря на то, как схожи были в молодости, — вдруг заговорил, а к горлу предательски подступило волнение, она даже не знала куда деть руки. Обхватывая его предплечье, она просто идет рядом, стараясь хоть за что-то уцепиться. — Моя бабушка всю жизнь курила, а ее сестра помимо этого всю жизнь работала — это сказалось на их лицах, к старости в них появилось много различий. Я бы никогда их не перепутал, — пожимает плечами, а ей отчего-то сделалось так смешно и вместе с тем невыносимо приятно.       — А почему ваша бабушка не работала? — по правде говоря, она просто не хотела, чтобы он даже на секунду замолкал. Никогда.       — Многие считали, что она удачно вышла замуж, но они с Деборой изначально были из хорошей семьи, — а он отвечает — это правда невероятно. — Ванесса была нескромным прожигателем жизни — светская дама, нерасторопная, вальяжная, обожающая смотреть в телескоп, собирать марки и коллекционировать лошадей. Дебора окончила медицинский и всю жизнь добивалась карьерных высот, а это и ночные смены, и безумные посетители… — в этом разговоре Питер мог напрасно показаться самым обычным человеком, но Элисон откуда-то знала, что все это не взаправду и мистер Хастингс умело притворяется, что все это — лишь плотная маска. Невозможно невозмутимый, отчего и хорош собой, казалось, за что бы он ни взялся — все делал идеально: без рвения, без напрасной спешки, точно только у него в запасе имелось время всего мира.       — Вы бы могли взять меня силой? — произнесла со странным одухотворением, будто желая услышать нечто конкретное. Питер на секунду замер, его выражение выдает острое непонимание, напряжение и нотки нестерпимого отвращения. Он медленно оборачивается, а от его загадочного молчания становилось необъяснимо не по себе, сердце застучало быстрей — она почему-то чувствовала в нем что-то такое… как если бы он был совершенно не тем, за кого себя выдавал. Она напряженно сглотнула, а он продолжил смотреть, приковывая к месту волнением, что оказался в одночасье способен в ней вызвать. Она ожидала его ответа с такой прытью, с которой никогда не ждала даже летних каникул, оглушенная, — она пребывала в сильнейшем раздрае, ведь ни один выпускной не предвкушался ею столь же сильно… как его застрявшие в горле слова. Он соблазнял дорисовывать его образ самыми красноречивыми домыслами — особенно тайну, которую тщательно оберегал.       — Зачем? — его простодушное непонимание ошарашило — ее глаза распахнулись, она задыхалась рваными вдохами, как если бы очень испугалась или довольно долго от кого-то убегала, — невероятное обуревавшее всё существо чувство, сносившее, точно вихрь.       — Мне интересно, насколько далеко вы можете зайти? — без смущения пояснила, наслаждаясь тем, как пристально он смотрит — это было сродни прикосновению, интимно.       — Достаточно далеко… — открытый испепеляющий взор, заставляющий все внутри воспылать от его мрачной беспринципности, казалось, у него не имелось каких бы то ни было границ, в чем он бессовестно признавался. — Если того потребует ситуация, — прозвучало многозначительно, отчего становилось еще сильней не по себе, но она почему-то желала, чтобы он продолжил безжалостно ее пугать, разгоняя эти темные смыслы.       — Мне просто интересно, настолько ли сильно я вам нравлюсь, что вы готовы пойти на преступление? — а ее мир — точно отражение в зеркале — искаженный, неправильный, свой собственный, не поддающийся обыкновенным человеческим законам.       — Ты находишь романтичным, если бы я похитил тебя, держал в каком-нибудь подвале и приходил поиметь? — а он пока говорил — что-то странное в ее душе всклокотало — явный интерес, схожий со страстным безумием.       — Было бы интересно на это посмотреть, — не утаила коварной ужимки, чем моментально смутила его, на что он сдержанно улыбнулся, не в силах то ли отдышаться, то ли перестать мучиться от необъяснимо неправильного восторга, от этих ее бессмысленных провокационных речей. — Я бы хотела вон тот ананас, — оборачивается, показывая на симпатичную пирамидку кем-то заботливо выстроенных ананасов. — Но… — кладет руку на его запястье, не отрывая глаз. — Вы почистите его мне? — вопрос с очаровательной улыбкой, лишь по одному прикосновению она ощущала всю полноту его смятения, наблюдая в его глазах ответные искры.       — Ну конечно, — улыбнулся, после чего она, не скрывая радости — подбежала к прилавку, беря тот самый ананас, на который смотрела с того самого момента, как переступила порог магазина. Большой, вытянутый, колючий, с острым хвостиком. Почему именно ананас? Она не знала, но радовалась этому ананасу также сильно, как радовалась присутствию мистера Хастингса…       Когда они вышли из Вегманс, то в нос сразу же ударил аромат спускающихся холодов, промозглый воздух оказался пропитан дождем, сыростью, на пригород уже опустились плавно сумерки, фонари зажглись, а трасса вовсю сияла. Элисон запрыгнула на переднее сиденье, тотчас же беря телефон в руки, сообщение от Ника:       — «Черт, так хреново себя чувствую…» — она лишь высокомерно поставила на его сообщение палец вверх, а затем добавила:       — «Не смей меня заражать, мне еще предстоит сдавать контрольные. Я сейчас очень увлечена прочтением романа «Сто лет одиночества», не хватало еще, чтобы ты мне все испортил».       — «Что? Ты читаешь?» — смеющиеся смайлики, а Элисон негодующе поджимает губу. — «Не знал, что ты умеешь» — добавил ехидно, а лицо Элисон лишь брезгливо поморщилось — да, она считала Ника придурком, было бы здорово избавиться от него, обвинив посмертно в гибели Кортни…       — «Денег подкинь» — не выбирая выражений — резко потребовала, ожидая, что он начнет вредничать.       — «У тебя под ковриком лежат двадцать тысяч» — написал тотчас же, а лицо Элисон в удивлении вытянулось. Какая щедрость, интересно, с чего бы это? — ее бровь вопросительно изогнулась. Водительская дверь отворилась, а Элисон, не в силах скрыть берущей над ней верх радости, — смотрит на Питера всего пару мгновений, ощущая себя в его обществе невероятно уверенно, после чего возвращается в переписку:       — «Двадцать тысяч?» — закатывающий глаза смайлик. — «Ты пошутил? На это только пару шмоток купить!» — а она злится, с чего-то решив, что смеет требовать в разы больше.       — «А сколько тебе надо?» — этот вопрос уже понравился ей больше, ключ повернулся в замке зажигания — по телу пробегает приятная вибрация, перед глазами засияли отблески фар, а она не отрывала взора от экрана телефона. Она почему-то была уверена, что Питер обязательно сделает ей замечание, а он не делал, словно ему было неважно с кем она вела переписку.       — «Сто тысяч» — Элисон написала первое, что пришло в голову, закусив заносчиво губу, после чего взглянула с ранимой улыбкой на мистера Хастингса, замечая его недрогнувший профиль. Он был точно ожившее из мрамора изваяние, — она едва не залюбовалась, теряя мыслей нить, как Ник вдруг ответил:       — «Ла-адно, но частями и не сразу» — а Элисон едва не уронила телефон. Не может быть! С чего этот гад стал таким резко понимающим?       — «И прошу перестать меня осуждать, ты сам разгуливаешь в новом шмоте» — упрек, она надеялась, что в ответ последует подобный упрек, но — нет.       — «Я вообще-то в школу хожу, а ты?» — глумится неприкрыто, заставляя Элисон обеспокоиться, он ведь прав и неправ одновременно. Что там школа? Она вообще-то сейчас в одной машине с Питером Хастингсом, какие могут быть вообще вопросы? Это как раз девочки и мальчики со школы перебьются, а Элисон нужнее. — «Элисон, скажи, ты с кем-то встречаешься?» — вопрос, заставивший сердце биться чаще, возмущение всклокотало грудь, что этому мерзавцу надо? Почему она должна перед ним отчитываться? Она ему ничего не обещала.       — «Че за вопросы? Нет конечно, все мои развлечения: пилатес, торговые центры и изредка бары в Филадельфии», — ответила, чувствуя, что этот разговор ужасно нервирует.       — «Может, будем встречаться?» — вопрос, от которого на лице Элисон застыло раздражение вперемешку с омерзением. — «Ты мне нравишься» — Элисон скептично нахмурилась, она не верила ни единому его слову, а даже если он серьезно — однозначно «нет». И дело даже не в том, что Ник когда-то давно еще в Заповеднике в красках распланировал, как обмануть и убить наивную Кортни, — сколько в том, что он гадкий мерзкий манипулятор, а еще и на голову больной псих. Он правда думает, что Элисон настолько же идиотка?       — «Давай без этого, ладно?» — постаралась не быть грубой, а машина тронулась, Элисон едва внимала происходящему на дороге, было так странно, что Питер даже не включил радио — в его машине стояла оглушительная тишина, лишь клацанье ее пальцев по экрану создавало затяжную напряженную мелодию.       — «Ты пока не готова?» — Ник сделался подозрительно ласковым, приторным, понимающим. Элисон опасливо сощурилась — однозначно что-то не так, как и весь их союз, впрочем, она до сих пор не могла разгадать, зачем же Ник столько всего делает для нее. Зачем согласился на сто тысяч? Это огромные деньги, которые она назвала лишь из вредности, уверенная, что он непременно отопрется. Если хорошенько покопаться в воспоминаниях, то на поверхность всплывают его многочисленные рассказы, в которых Ник уверял, что отец лишил его спонсорской поддержки, стоило только освободиться из Заповедника. У Ника имелся трастовый фонд? Какие-нибудь отложенные еще бабушкой или дедушкой деньги на институт или колледж? Зачем он вкладывает свои деньги в Элисон? Все казалось до неприличия странным, но чем больше она размышляла — тем очевиднее становилось не по себе, ответы, что сами собой напрашивались — пугали своей простотой, а порой и преступной нелогичностью. Во что бы то ни стало она не собиралась расплачиваться с Ником, если тому когда-нибудь резко взбредет выставить ей чек на крупную сумму, припоминая ей и смену имени, и новые документы, подчеркнув все это ее полным содержанием. Интересно, а если прикончить маму с папой, сможет ли она унаследовать их состояние или хотя бы часть, если, конечно, все уже не было переписано на Джейсона? Она всерьез задумалась, тяжело выдохнув, находя ледяное спокойствие мистера Хастингса завораживающим, его близость чудесным образом вселяла в нее непоколебимую уверенность. Немного погодя, Элисон закрыла переписку, не видя смысла хоть что-то отвечать, силясь подавить ворох всколыхнувшихся неприятных чувств, что моментально зароились в ней с появлением на горизонте Ника. Она обернулась к Питеру, на лице которого пролегли мрачные тени, в его глазах отражался холодный долгий свет уличных фонарей — а она все не могла им налюбоваться, не в силах отделаться от мыслей, будто он, должно быть, каким-то волшебным образом ее очаровал.       — Думаю, сегодня вы можете не выходить из меня… — порывшись в собственной сумке, достает она блистер, на две трети заполненный какими-то маленькими горошинами.       — Что это? — должно быть, он почувствовал себя странно, в его голосе пролегла чуждая ему неловкость, густо смешанная с непередаваемым предвкушением.       — Это противозачатки, — закатила она глаза, а сама соблазнительно заулыбалась, искусительно, почти демонически.       — Ты хочешь, чтобы я кончил в тебя? — его прямота показалась ей убийственной, словно по ней прошелся сильнейший электрический разряд.       — Я хочу, чтобы вы принадлежали мне полностью, — ей было невыносимо от одних только мыслей, что он мог иметь более полноценную близость со своей женой — Вероникой или… губа Элисон раздраженно вздернулась, обнажая передние зубы. Или со своей любовницей — Джессикой ДиЛаурентис. Она ощущала себя на их фоне какой-то бесправной вошью — угнетенной чувством, что она совершенно не контролирует ситуацию, и это в какой-то момент доводило ее до сокрушительного отчаяния, особенно, стоило мистеру Хастингсу надолго из ее жизни пропасть. Именно в моменты непрошенного одиночества она много скрупулезно размышляла, часами листая форумы, изучая Реддит, пришлось, даже заглянуть в центр Планируемого Родительства в Филадельфии, — ей казалось, что пройдя этот унизительный ритуал — она наконец завоюет его сердце, и не только то, что билось у него в груди… что она навсегда привяжет его к себе. Ведь теперь она будет иметь над ним всецело власть — власть над его животным, над его сокрушительной неконтролируемой истомой, власть над головокружительным удовольствием. Она с вожделением представляла, что, как только впитает его, вбирая как губка — сможет унаследовать часть его окрыляющей власти, темной харизмы и прирожденной мощи.       — Откуда мне знать, что ты не обманываешь меня? Что эти таблетки не липа? — вскинул бровь, а она возмутилась его неприкрытому снобизму, разочарованная его грубым скепсисом, но ему это так необъяснимо шло, прямо как костюм, сидевший идеально по фигуре. Его красила даже обыкновенная злоба, но вот когда он оказывался так неистово напряжен — это смотрелось как нечто более восхитительное.       — Ниоткуда, — пожимает она плечами. — Просто поверить, — наивно смеется, находя его профиль слегка дрогнувшим. — А что, уже становились жертвой подлого обмана?       — Да постоянно, — покачал головой, а уголки его губ приподнялись, вырисовывая слабую улыбку, которую он тщетно попытался скрыть. — У меня была любовница, которая тайком от меня беременела, и не раз… — его лицо разгладилось, он вновь стал невозмутим, взгляд отрешенно уткнулся в лобовое стекло.       — А вы не пробовали не заводить любовниц? — ревниво поджались ее губы, она посмотрела на него исподлобья, чувствуя себя униженной.       — Могу отвезти тебя обратно… — ее глаза в испуге округлились, она вскрикнула раньше, чем он успел договорить:       — Нет! — вцепилась ему в предплечье, посматривая так томно, так долго и нежно. — Не подумайте, я не берусь вас судить, просто не понимаю, почему, раз вы с женой не любите друг друга — просто не расстанетесь? — ее наивные речи лишь вызвали в нем смех. Он многозначительно хмыкнул, как если бы вдруг по-настоящему впервые задумался, не отрывавший глаз от дороги. — Раз вы постоянно с кем-то в отношениях параллельно… — продолжила яростно, а закончила едва ли не со слезами: — Значит вы всегда любите кого-то другого.       — Для меня брак и чувства — вещи, идущие параллельно, — констатировал сухо.       — Вы вообще любили свою жену? — в ужасе отпрянула.       — Вероника любила меня, — в его тоне одно лишь безжалостное превосходство.       — А вы просто позволили ей это? — в шоке приподнялись ее брови, а губы распахнулись.       — Вероника не дура, она выбирала в кого влюбиться, ты просто ее не знаешь. Ею движил расчет также, как и мной, невозможно добиться высот, если исходить лишь из своих желаний, — а он пугающе прагматичен, он точно холодный камень, бесчувственный истукан.       — Вы выбрали меня тоже исходя из расчета? — свелись ее брови у переносицы, а губы обиженно вытянулись, она сделалась похожей на капризного задиристого ребенка. Питер напряженно сглотнул, — она видела, как опустился его напряженный острый кадык, чтобы вновь взметнуться.       — Нет, — ответил не задумываясь.       — Да! Ведь не вы выбрали меня, а я вас! — злобно выплюнула, скрестив руки на груди. — Вы лишь украдкой катались мимо моего дома, очень незаметно, кстати! — издевательским сделался ее тон, ее подбородок обиженно вскинулся, казалось, она была готова ударить его.       — Это все твои домыслы, — а он непробиваем. — У меня не было никакого коварного плана по соблазнению, развращению или вербовке, или, о чем ты там еще горячо фантазируешь? — сощурились его глаза раздраженно, а он упрямо на нее так и не взглянул. — И вообще, я не тяготею к школьницам… — сказал с подчеркнутым презрением, что сделало Элисон неотвратимо больно — он словно в одночасье ткнул ее в самый грандиозный недостаток, который она в себе столь отчаянно ненавидела, стараясь спрятать, особенно, когда застревала в его обществе. «Ты мне неровня» — пророчески громыхнули эти слова его голосом в ее голове, отчего на душе становилось гадко.       — Ну конечно, ведь это обуза, правда? Любите играть на равных? — не может скрыть негодования, ведь ей, как бы она ни старалась — никогда не догнать его, даже, если она будет мчаться со скоростью звука.       — Выбирать равного — это не зазорно, — непонимающе поморщился. — Не вижу в тебе энтузиазма впадать в отношения с местными гопниками или хотя бы со сверстниками… — обернулся как бы невзначай, а от его внимательных подернутых хитрецой глаз — ей стало трудней мыслить. — Ты выбираешь на свой вкус, опираешься на расчет не так ли, маленькая лгунья? — его тон плавно сделался мягче, нежней, в нем скользнула неподдельная радость.       — Почему же, раз вы думаете, что все понимаете — сидите сейчас со мной? — негодовала, сжимая пальцы в кулаки. — Почему звоните мне? Почему пишете? Почему все равно выбираете меня? — а от произнесенного ей стало трудней делать вдох, пульс загрохотал как будто где-то в висках, а она лишь обхватила его предплечье, покорно, точно истосковавшееся по ласке животное — прижалась кротко щекой, посматривая снизу вверх. Предсказуемо, но он не ответил ни на один из вопросов, оставаясь поразительно непроницаем, невероятно несгибаемым в силе своей воли, вместе с тем нечеловечески холодным, леденящим, а оттого прекрасным. А она приняла его молчание за самый волнующий сердце долгожданный ответ. Казалось, за его звенящей тишиной скрывалось так много, что вынуждало днем и ночью мучиться в сокрушительных догадках, в тщетных попытках предугадать ход его истинных мыслей.       — Думаете, я хочу, чтобы вы кончили в меня? — провокационный вопрос, от которого сильней сжалась его челюсть, заставляя желваки заиграть от напряжения, Питер уставился на дорогу с большей щепетильностью, пока Элисон чувствовала, какими стальными стали его мышцы.       — Это же очевидно, — а от его ответа ей сделалось не просто неловко — пугающе не по себе, она отпрянула, потянувшись ввысь, чтобы всмотреться в его профиль — недосягаемый, статный, неуязвимый. Она придвинулась, пожирая его не только глазами, но и какой-то нездоровой томной навязчивостью, которую она никак не могла обуздать, никак не могла победить, становясь безвольным рабом собственных чувств. А они все больше отдалялись от пригорода Нью-Йорка, беззаботно забывая о Роузвуде и о том, что каждый из них там беспечно оставил. «Я ведь вышла из этого кошмара только ради вас…» — шептали изнывающе ее мысли, пожирая его глазами, а губы исступленно уткнулись ему в висок, в забытье целуя. Одному богу известно, как невыносимо ей пришлось страдать, как долго у нее саднило от постоянных криков горло, как убийственно раскалывалась голова от бесконечного шума, порождаемого присутствием других пациентов, как мутило ее от капельниц и ежедневных медикаментов. И лишь та фотография — та разорванная, собранная с щепетильностью хирурга, аккуратно восстановленная из мелких кусочков, точно пазл. И тогда она увидела его, вспомнила вновь — тот самый сосед в белоснежном поло, в белоснежных шортах, раз за разом взмахивающий клюшкой, беседующий непозволительно громко, прямиком возле ее окон. Отец Спенсер. Кто бы мог подумать, что ее нерадивая мать окажется без ума от этого мужчины, кто бы мог подумать, что он — тайная страсть Джессики ДиЛаурентис. Насколько давно это тянется? Они переехали в Роузвуд сразу же после того, как закрыли невменяемую Кортни в Рэдли — около трех лет она пробыла там прежде, чем по возвращению поменяться с Элисон местами, передавая эту дьявольскую эстафету. Следом настали тяжелые три года в плену Заповедника уже у Элисон… «Знали бы вы… что со своими детьми делала ваша любимая Джессика ДиЛаурентис» — глаза предательски защипало, она едва не разрыдалась от бессилия, но сдержалась, заперев на засов тоску и печаль, что рождались в ней каждый раз, когда она все это вспоминала. Она замечала, что краем глаз он все еще изредка на нее поглядывал, зачем он позволял ей столь странно себя вести? Интересно, какие их связывали отношения с Джессикой? А со Спенсер?.. — брови непроизвольно хмурятся, до нее доносится его размеренный вздох, как если бы это был утомленный стон, должно быть, он очень устал, стоически этого не показывая. Они ехали по долгому, кажущемуся бесконечным — шоссе. Как если бы это была дорога в никуда — узкая мрачная асфальтная тропа, окруженная плотной стеной из дремучих елей. У него внезапно зазвонил телефон — Элисон тотчас же отпрянула, краем глаз замечая, как на экране высветилось предостерегающее: «Вероника», — не говоря ни слова, ни разу не меняясь в лице — Питер снимает телефон с торпеды автомобиля.       — Да, дорогая, — его голос убаюкивающий, неожиданно мягкий, что отчего-то делает Элисон так неприятно, так невыносимо, казалось, он умышленно делал ей больно. — Разборки между Шапиро и налоговой продолжают тянуться… — заговорил уже более холодно. — Да, Фелиция Бакли все еще донимает меня звонками, кто бы мог подумать, что развод так сильно по ней ударит… — Элисон смотрела на него, не видя живого человека — он словно сборник заученных фраз, набор отлаженных функций, как робот в человеческой коже. — Всплывают все новые подробности их несчастного брака… Я остаюсь в Филадельфии, тем более завтра опять Шапиро… — он не оправдывался, лишь хлестко парировал, словно между ними вовсю шел поединок, как если бы они решили сыграть в теннис на заднем дворе своего дома. — Ты же знаешь, я обожаю все, что ты делаешь… — это прозвучало невероятно обольстительно и одновременно так обидно, Элисон демонстративно отвернулась, разглядывая лесной массив, проносившийся перед глазами, что точно призрак — исчезал, уступая темноте. — Мне все равно, дорогая, можешь подобрать любой костюм, я всецело тебе доверяю, надо же, чтобы наши образы сочетались?.. — не надо быть интеллектуалом или чутким психологом, чтобы понять, что он откровенно глумился над собственной женой — Элисон безошибочно улавливала эту неприкрытую фальшь — тот бесстрастный сарказм, которым оказался пропитан его голос. Ведь настоящий Питер никогда так не разговаривал, настоящему Питеру искренне не было дела до собственной семьи и он никогда бы не обесценил собственные эстетические решения. Из динамиков доносится противный скорый лепет — Вероника что-то эмоционально затараторила. — Как скажешь, — подытожил он, не желая вести долгие разнузданные беседы, особенно при Элисон. — Как только я разберусь — буду дома… — обещает искренне, будто отдаленность от собственной семьи действительно приносила ему страдания. — Даже не сомневайся, я не пропущу… — Элисон даже не догадывалась, о чем они говорили, отчего чувствовала себя особенно по-дурацки. Все-таки Вероника обладала особым статусом, которого ни у Элисон, ни у ее матери — никогда не имелось, Вероника могла хотя бы мнимо влиять на характер Питера, настроение, решения, они — никогда. У Питера с его женой были какие-то особые тайны и секреты, должно быть, именно на этом зиждился их крепкий брак? Было понятно, когда двое людей сходились по любви, когда по расчету — логично, более безопасно, а оттого подозрительно странным виделся Элисон собственный союз с Ником. Почему Ник все это делает? Неужели из любви? Или в чем заключался его расчет?       — Я всегда разбираюсь со своими делами вовремя, — повесив трубку, убирая телефон — заключил Питер совершенно другим голосом — голосом, преисполнившимся сокрушительной гордыни. Хотелось думать, что он непременно презирал Веронику за ее преступную наивность, за халатную доверчивость, возмутительную недальновидность, что он всегда ни во что не ставил эту женщину, относясь не лучше, чем к лабрадудлям Спенсер. — Все документы поданы, все чеки получены, остается только ждать нового заседания, — его губы тронула победоносная ужимка, а затем его косой, но такой прожигающий взор, что неминуемо ощутила на себе Элисон, отчего у нее рьяно застучало сердце.       — Вы ведь сделали это ради того, чтобы увидеться со мной? — в ее словах не надежда — в ее словах правда, которую она прочла по его глазам. От нее не укрылось, как умело она задела его за живое — не передать, как сделалось невыносимо лестно, ведь он оказался готов ради встреч с ней бесконечно врать, смещая сроки.       — Я не мог иначе, — по обыкновению сделался собранным, невозмутимым, вызывая в груди первобытный трепет. Даже сто тысяч долларов не грели душу так, как согревала близость мистера Хастингса.