Глава III. Через ложь к истине.

Вкусите.

Искусство лжи заключается не в том, чтобы скрыть правду, а в том, чтобы заставить верить в нее.

Катерина сидела в машине, не спеша заводить двигатель. Дождь мерно стучал по крыше, капли стекали по лобовому стеклу, сливаясь в тонкие извилистые потоки. В салоне было тихо. Только редкие удары капель и ее размеренное дыхание. В руках — пластиковый стакан с кофе. Холодный, терпкий, с насыщенным вкусом эспрессо и легкой сладостью вишни. Ее любимый. Она сделала медленный глоток, прикрыв глаза. Вкус напомнил о прошлом. О тех временах, когда страх сжимал грудь, не давая дышать, когда казалось, что мир рушится, а выхода нет. Тогда она была уверена, что убила его. Но нет. Мирон развеял ее иллюзии, когда появился в тот вечер. Спокойно, без лишних слов, он сообщил, что дядя лишь потерял сознание. Катерина не могла разобрать, что почувствовала в тот момент — облегчение или разочарование. Возможно, и то, и другое, сплетенное в странную, горькую смесь. Но теперь это уже не имело значения. Его все равно упекли в психиатрическую больницу. Геннадия это исковеркало окончательно. Он долго находился в коме, балансируя на грани, и когда, наконец, открыл глаза, казалось, что от прежнего человека не осталось ничего. Остались только агрессия, хаос и навязчивая одержимость. Он бросался на персонал, бился о стены, разрывал простыни на клочья. Но хуже всего было то, что в центре этой ярости всегда находилась она. Катерина. Первый визит после его пробуждения оставил ей напоминание — длинный, глубокий след на руке. Тогда он хотел добраться до ее лица. Хотел оставить на ней отметину. Свой очередной след. Но его успели оттащить. Катерина помнила, как смотрела на него через стекло, сжимая перевязанную руку, и не чувствовала ничего. Ни страха, ни злости. Только пустоту. Потом были обследования, долгие разговоры врачей. Вердикт не удивил: тяжелое органическое расстройство личности с агрессивными вспышками и гиперсексуальностью. Повреждение мозга привело к потере самоконтроля: он легко впадал в ярость, не мог сдерживать импульсы, а его навязчивые мысли стали еще более грязными и неконтролируемыми. Врачи говорили, что такие пациенты редко осознают границы, их желания примитивны и неотвязны, а агрессия — единственный способ взаимодействия с миром. Но ее не интересовали диагнозы и объяснения врачей. Все, что имело значение — его заперли. Тем временем Мирон разобрался с полицией. Она не знала, сколько времени и сил это ему стоило, но понимала: Мирон не стал бы рисковать. Он не просто вычеркнул ее имя — он стер саму возможность вопросов. Катерина не спрашивала, какими методами он этого добился. Да и зачем? Важно лишь то, что никто не потребует от нее объяснений. Никто не загонит ее в тот вечер снова, не заставит искать слова, которые все равно не передадут того, что произошло. С тех пор прошло девять лет. Дядя по-прежнему находился в больнице. Обычно она навещала его вместе с Мироном, наблюдая за ним через стекло. Но в тот год она решилась пойти одна. Последний год. Последний визит. Она думала, что он забыл. Она хотела в это верить. Катерина сидела перед стеклом, не сводя с него взгляда. Дядя, сидящий напротив, выглядел почти спокойным. Почти. Его глаза блестели, губы шевелились в еле заметной улыбке, которая не обещала ничего хорошего. Он был иссушен, кожа натянута над скулами, а взгляд оставался таким же неудержимым, как когда-то — с той же тревожной, почти жаждущей настойчивостью. — Ты повзрослела, — наконец сказал он. — Стала красивой. Женственной. Катерина молчала. — Я все еще думаю о тебе, знаешь? — его голос стал чуть тише, но от этого только противнее. — О твоем теле. Юном, нетронутом. Каждый вечер перед сном. Каждое утро перед завтраком. Она моргнула. — Завтрак все так же из каши и таблеток? Он дернулся, но быстро взял себя в руки. — Ты не понимаешь… — он наклонился ближе, почти касаясь стекла. Голос низкий, хриплый. Он принюхался, как муха, привлеченная к разлагающемуся телу, и это вызвало у нее отвращение, но она не подала виду. — Ты пахнешь так же. Я помню. Катерина чуть склонила голову, будто заинтересованно. — И что? Дядя застыл в недоумении. — Что? — Ну ты помнишь. И что дальше? — она чуть выгнула бровь. — Перечитываешь эти воспоминания перед обедом? — ее голос оставался ровным, почти ленивым. — Перелистываешь, как священное писание? Хотя… откуда тебе знать, что это? Таким, как ты, не дано постичь смысл чего-то святого. Его губы задрожали, но он все еще улыбался. — Ты хочешь меня задеть, девочка? Думаешь, я сломаюсь? Катерина усмехнулась. — Думаю, ты уже сломан. Это был последний толчок. Он взревел, бросился к стеклу, забарабанил по нему кулаками. — Сука! — он бился о преграду, будто хотел проломить ее лбом. — Ты думаешь, это конец?! Катерина не шелохнулась. — Это только начало, — вдруг ухмыльнулся он, злобно, мерзко. — Я еще вернусь. Она медленно наклонилась вперед, почти касаясь стекла губами. — Я жду. Дядя замер, его дыхание сбилось. Катерина встала и вышла, даже не оглянувшись. Она помнила. Образы прошлого мерцали в ее сознании, оставляя тяжелый осадок на душе. Она вновь видела тот день — день, когда все изменилось, когда они с братом остались одни. Это было страшно, но в то же время странно освобождающе. Мир, в котором они существовали раньше, рухнул, но вместе с этим открылся шанс на новое начало. Брат нашел им небольшую квартиру-студию в центре города. Скромную, тесную, с неприглядными стенами, но для нее это было место, которое стало домом. Катерина, несмотря на все неудобства, чувствовала, что это ее пространство. Там, среди старых половиц и тонкого запаха сырости, она впервые почувствовала, что может быть собой. В этом месте, полном несовершенства, она обрела некую внутреннюю свободу, хоть и не сразу. Время шло. Брат оставался рядом, но его присутствие одновременно тянуло и отдаляло. Он почти не задерживался дома, словно существовал в другом мире, полном дел и забот, а она, поглощенная учебой, проводила дни за учебниками, готовясь к поступлению на факультет журналистики. Она училась жадно, как будто от знаний зависела не только ее будущая карьера, но и сама жизнь. Мир больше не давал им гарантий, но давал возможность бороться. Он настоял, чтобы она не работала, твердо заявив, что ее единственная задача — учеба. Все финансовые заботы были на нем. Катерина принимала это как проявление заботы, но вместе с этим возникало неизбежное чувство вины. Она все больше ощущала свою зависимость от него, и с каждым днем эта тяжесть становилась ощутимее. Когда он все же оставался дома, они беседовали. Она рассказывала о своих исследованиях: о том, как журналистика формирует общественное мнение, о силе слова, о том, как важна правда в мире, где ее все труднее найти. Он всегда слушал, не перебивая, поглощая ее слова, будто искал в них что-то большее, чем просто теоретические выкладки. Катерина ощущала, как его взгляд проникает в нее, будто он изучал не только ее слова, но и ее душу, пытаясь понять, кем она становится. Через год ее усилия увенчались успехом. Она поступила в один из лучших университетов, и это стало ее первым настоящим достижением. Брат, уже нашедший высокооплачиваемую работу, финансировал ее обучение, не задавая вопросов. Он также купил для них новую, более просторную квартиру, поближе к университету. Она была безмерно благодарна ему. Но ее вопросы о его работе оставались без ответов. Он редко рассказывал о своих делах, а когда она пыталась узнать больше, просто отмахивался. Иногда он исчезал на «командировки», а позже в новостях она читала о событиях в странах, куда он уезжал — убийства известных личностей, устранение ключевых фигур. В первые разы она не придавала этому значения, но со временем у нее возникло подозрение, что это мог быть он, кто стоял за этими смертями. Она молчала, долго молчала, но однажды решилась поговорить с ним. Он сказал, что это не ее дело. Катерина не стала спорить — в таких вопросах Мирон не терпел возражений. Он ничего ей не объяснял. Не потому, что скрывал, а потому, что знал: ей, как его сестре, это незачем. В мире, где справедливость давно потеряла цену, знание не всегда благо. Учеба же шла своим чередом. Она закончила факультет журналистики с отличием и начала проходить практику в одной из известных газет, где изучала работу с документами, исследовала и проверяла факты, а также помогала в составлении материалов для расследований. Она часто участвовала в освещении важных событий, анализировала, как информация влияет на общественное мнение. Это было ее место, ее стихия. И хотя работа занимала много времени, она не могла остановиться, и вскоре решила продолжить учебу. Поступила на факультет адвокатуры. Она завершила его в прошлом году и устроилась в известную юридическую фирму на должность журналиста. Личная жизнь? Она почти не задумывалась о ней. Мужчины, отношения, секс — все это было вне ее поля зрения. Время, которое можно было бы потратить на что-то подобное, она отдавала учебе, работе и исследованию мира вокруг нее. И хотя события, произошедшие в прошлом, могли бы оставить в ней глубокие травмы, Катерина не боялась близости. Но она точно знала, что сейчас это не нужно. Не время. С течением времени она все больше ощущала, что ее жизнь была чем-то большим, чем просто обучением и карьерой. Сугияма Асахи стал ключом, который мог бы открыть двери к миру, в который Катерина так стремилась проникнуть. За эти годы Япония изменилась до неузнаваемости. Клан Асахи, после того как Сугияма взошел на трон, укрепил свое влияние в бизнесе, политике, а также на международной арене. Его решения теперь касались не только криминальных кругов, но и важнейших экономических процессов в стране. Все это происходило на фоне многочисленных слухов о скрытых операциях, манипуляциях и подковерных играх. Катерина знала больше, чем большинство. Информация, которую она собирала, была не просто любопытством — это был ее путь. Путь к истине о клане Асахи, его истинных целях и загадочной вендетте, которая связала судьбы многих людей. Она была одержима этой идеей, словно в поисках чего-то, что могло бы освободить ее и всех тех, кто был вовлечен в эту страшную историю. И вот теперь у нее была возможность поговорить с самим Сугиямой. Личное интервью. Не через чужие слова, а напрямую, лицом к лицу. Ее поездка в особняк Сугиямы была не просто профессиональной задачей — это было ее шансом узнать то, о чем она могла только догадываться. Местами ее разум колебался, пытаясь понять, насколько далеко она готова зайти ради истины. Но этот шанс был слишком важен, чтобы упустить его. Заводя машину, она вспомнила, как Мирон всегда предупреждал ее о возможных опасностях. Он считал, что эти люди — не те, с кем стоит связываться, что ее интерес к ним может быть фатальным. Но ее одержимость этим делом была сильнее его предостережений. Она не могла остановиться, не могла отступить, потому что чувствовала, что за этим скрывается что-то гораздо более значительное, чем все ее предыдущие исследования. Мирон был уверен: в истории Ясуды Кая есть правда, которую никто не осмеливается раскрыть. Он верил, что тот невиновен. Катерина же не разделяла его уверенности. Она не знала Кая лично и не могла судить о его причастности. К тому же, он исчез. Пропал без вести. А вот Сугияма — жив, здоров и влиятелен. Возможно, именно он мог бы пролить свет на события девятилетней давности и объяснить, почему все, что касается Ясуды, до сих пор остается скрытым. Ее мысли вновь и вновь возвращались к этим вопросам. Интервью с Сугиямой Асахи станет для нее возможностью услышать все — через призму человека, который либо был свидетелем, либо самим убийцей. Она не могла быть уверена. Но сегодня окажется лицом к лицу с тем, кто стоит на вершине этого огромного и опасного мира. Это был ее способ разорвать цепи, сковывающие понимание прошлого. Ее ногти насыщенно-бордового цвета ритмично постукивали по черному рулю, обитому натуральной кожей. Она стремилась изучить его лично. До сих пор она видела его лишь через журналы, статьи и на экранах гаджетов, но никогда вживую. Ей было важно понять, как этот человек ведет себя в реальной жизни, за пределами образа, который создается СМИ. Этот интерес был не просто личным — это был ее рабочий азарт.

***

Дождь, будто желая оставить на ней свой след, цеплялся за ее волосы, превращая их в влажные пряди. Катерина не торопилась — шаг был ровным, уверенным. В руках она сжимала непромокаемую папку с документами. Каблуки насыщенного красного оттенка звучно постукивали по каменной дорожке, пока она направлялась к особняку. Впереди и позади — охрана. Сад, окружающий дом, выглядел так, словно каждая ветка, каждый лист были выверены до миллиметра. Идеально подстриженные деревья стояли строгими рядами, разделяя территорию на геометрически правильные зоны. Вдоль дорожек тянулись клумбы с темно-алыми розами, их насыщенный аромат смешивался с влажным воздухом после дождя. Вдалеке журчал фонтан — звук воды придавал месту умиротворенность, но это было обманчиво. За этим покоем скрывалась власть. Особняк возвышался над садом, массивный, но не перегруженный деталями. Чистые линии, натуральный камень, огромные окна. Минимализм, говорящий о богатстве лучше любой вычурности. Здесь не было ничего лишнего — только сдержанная роскошь, в которой чувствовался безупречный вкус. Катерину проводили в спальню хозяина. Она не стала возражать. Сугияма Асахи был известен своей самонадеянностью. Он привык диктовать условия. Она остановилась перед дверью, постучала. Почти сразу створки распахнулись. Охрана осталась за дверью, а она вошла. Первое, что бросилось в глаза, — оттенки крови. Вся комната была выдержана в глубоких бордовых и темных тонах. Большая кровать с балдахином, массивное окно, за которым простирался сад. Справа — стеклянная дверь, ведущая на балкон. Слева — журнальный столик и два кресла. А в стороне, возле стены, нечто неожиданное — небольшой холодильник. Катерина приподняла бровь. Холодильник в спальне? Вещь не самая обычная для человека с его положением. Что он там хранит? Затем ее внимание переключилось на него. Он стоял у окна, широкоплечий, расслабленный, с руками в карманах свободных спортивных штанов. Темные курчавые волосы были чуть влажными, будто он недавно вышел из душа. Катерина прокашлялась. Их взгляды встретились. Несколько секунд они изучали друг друга. — Ты промокла, — произнес он наконец. Голос был низким, чуть хрипловатым. Катерина спокойно расстегнула пиджак, стянула его с плеч и перекинула через руку. Ей не нужно было даже задумываться, чтобы заметить — он сразу перешел на «ты». Что ж, она в долгу не останется. К тому же, у нее не было сомнений, что перед их встречей он копал под нее так же тщательно, как она под него. Такие люди не действуют вслепую. Он, несомненно, знал, кто она, чем дышит, какие статьи писала, с кем общалась. Вопрос был в другом — что именно он хотел узнать и какие выводы сделал? Катерина чуть склонила голову, изучая его лицо. В темных глазах плескался нескрываемый азарт. Игра началась. — Это замечание или забота? Он усмехнулся. — Это наблюдение. Она кивнула, сдержанно, но в глазах мелькнул сарказм. — Проницательно. С вашими талантами можно устроиться метеорологом. — А ты можешь написать книгу о пассивной агрессии. Бестселлер получится. Она улыбнулась. — Мне хватает работы. Он чуть склонил голову набок, разглядывая ее. — Допустим. Тогда скажи, Катерина, зачем ты здесь? — Хочу услышать правду. — Правда — вещь субъективная. Она шагнула ближе. — Удобная позиция для того, кто привык перекраивать ее под себя. Сугияма усмехнулся. — А ты прямая. Это тебя красит. — Я просто не вижу смысла играть в игры, если мы оба знаем, что здесь не будет победителя. Он молча посмотрел на нее, потом сделал пару шагов, сокращая расстояние. — Ты уверена? Мне кажется, ты пришла именно за этим. Она выдержала его взгляд, не двигаясь. — Я пришла за ответами. Он усмехнулся снова, но уже иначе — в этом было что-то ленивое, оценивающее. — Ты пришла за правдой, но знаешь ее не хуже меня, — Сугияма сел в одно из кресел, не предлагая ей присесть. — Протокол следствия, досье, заключения экспертов. Думаю, ты ознакомилась со всем этим. Катерина не ответила, давая понять, что он прав. — Так чего же ты ждешь от меня? — Он слегка вытянул ноги вперед, демонстративно расслабленный. — Исповеди? Покаяния? Или, может, версии, отличной от той, что была разослана по газетам? Она молчала, внимательно наблюдая за ним. — С меня капает, — внезапно выдала она, глядя на темные пятна, проступающие на одежде по волосам. — Хотел предложить полотенце, но увлекся беседой. Он поднялся с кресла, не спеша стянул с себя толстовку и небрежно бросил ее на спинку. Теперь на нем остались только свободные штаны, сидящие низко на бедрах. Катерина не отвела взгляда. Он всегда встречает гостей вот так — топлес? Или же это было сделано намеренно, ради ее реакции? Она не знала. Но если он ждал от нее чего-то — разочаруется. Но в следующую секунду ее словно холодной водой окатило. Спина. Она видела немало татуировок — искусных, символичных, сделанных по чьей-то воле. Но это… Это было чем-то иным. Катерина медленно обвела взглядом выжженные иероглифы. Они не просто чернели на коже — они уродовали ее. Грубые, чуть неровные линии, словно по плоти снова и снова проходилось раскаленное лезвие, вырывая смысл не чернилами, а болью. — Беспощадность, могущество, бесчувствие, хаос, смерть, — вслух прочла она, не сдерживая нотки задумчивости в голосе. Сугияма не шелохнулся, но она заметила, как напряглись мышцы его плеч — будто на мгновение он забыл о том, что было выжжено на его коже, и ее слова напомнили о том, что не должно было быть озвучено. — Откуда ты знаешь их значение? Она встретила его взгляд, оставаясь невозмутимой. — Я изучала их еще в школе, — сказала она спокойно. — Меня всегда привлекало, как знаки могут нести в себе целую философию. Сугияма чуть приподнял бровь. — В школе? — повторил он, будто усомнившись в ее словах. — Ты всерьез увлекалась кобун и старыми иероглифическими системами? Не самое обычное увлечение. Его скепсис был понятен. Немногие школьники разбирались в подобном, предпочитая что-то более практичное. Кобун… Древняя письменность, язык старых свитков и текстов эпохи Хэйан, которым пользовались аристократы и монахи. Конечно, она изучала его не так глубоко, как хотелось бы, но достаточно, чтобы понимать смысл знаков, скрытых от большинства. Он медленно развернулся, скрестив руки на груди. — И что за философию ты видишь здесь? Катерина снова посмотрела на символы, словно вчитываясь в них, а потом склонила голову. — Кто-то хотел, чтобы ты их запомнил. Раз и навсегда. Губы Сугиямы дрогнули, но не от усмешки — скорее от чего-то, что промелькнуло в его взгляде, едва уловимое. Затем он резко выдохнул, словно усмиряя внутреннюю мысль, и хищно усмехнулся: — Конечно, хотел. Я сам их выбрал. Хотел, чтобы они стали частью меня. Олицетворяли меня. И, как видишь, получилось. Он сказал это слишком легко, будто не о том, что когда-то его кожу жгли огнем. — Ты из тех, кто всегда ищет скрытый смысл? — в его голосе зазвучала игривая нотка. Катерина чуть прищурилась. — Я из тех, кто игнорирует очевидное, — отозвалась она ровно. Он наклонился вперед, его тон сменился, становясь нарочито мягким, но в этой мягкости таился ледяной налет угрозы. — Если ты планируешь писать о всем этом, — начал он, — не забудь, что ни слова об этих символах в статье. Поняла? Катерина лишь ухмыльнулась. Он изменился. Не просто стал крупнее, а будто вырезан из камня. Четко очерченные мышцы, широкие плечи, сильные руки. Кожа смуглая, загорелая. Ее взгляд задержался на татуировках. На груди — летучая мышь, раскинувшая крылья. Символ ночи, страха, чего-то древнего и неуловимого. В культурах многих народов это существо ассоциируется с переходом между мирами. Катерина знала, что в китайской традиции летучая мышь символизирует удачу, а в западной — вампиризм и смерть. На шее — лицо дьявола. Не стилизованное, не карикатурное, а пугающе детализированное. Возможно, вдохновленное изображениями Бафомета или классическими работами Гюстава Доре. Это было не просто украшение, а манифест. Возле пояса — паук. Древний символ, который встречается повсюду — от африканского фольклора до геральдики европейских семей. Паук — это контроль, манипуляция, ловкость. Он плетет сети, но сам в них никогда не попадается. Катерина медленно провела взглядом по его руке, следуя за узорами, которые, казалось, жили своей собственной жизнью. Четкие линии тянулись от плеча и вниз, огибая бицепс, образуя сложную композицию, где каждая деталь будто дышала, будто вот-вот сдвинется. В центре рисунка вздыбленный конь — мускулистый, с развевающейся гривой, готовый сорваться в прыжок. Вокруг него — лягушки, но странные, болезненно вытянутые, с пустыми глазницами. Их лапы застыли в судорожных движениях, как если бы они не прыгали, а падали. Перед конем стояла девушка. Стройная, обнаженная, но не вызывающая ассоциации с чем-то земным. Ее длинные волосы, словно живые, струились вниз, покрывая грудь, огибая бедра и спускаясь дальше, переходя в сложные узоры, что стелились по коже Сугиямы до самых пальцев. В этом орнаменте читалась тайна, что-то древнее, не поддающееся простому толкованию. Но самое странное — ее ногти. Они заканчивались острыми, удлиненными когтями. А пальцы подняты так, будто она плела заклятие. С кончиков стекала кровь. Катерина едва заметно нахмурилась. Это была сирена? Банши? Или кто-то еще? Кто-то, кто способен заворожить, прежде чем уничтожить? И лицо. Красивое, почти неземное. Катерина нахмурилась — в нем было что-то знакомое. Угловатые скулы, холодный, застывший взгляд. Черты… Они будто напоминали сестру Сугиямы. Но не совсем. Возможно, только намек. Или это была уловка ее собственного разума? Она пыталась вспомнить, с чем может ассоциироваться подобный образ. Сирена? В греческих мифах эти существа заманивали путников в пучину морскую, голосом и красотой обещая несбыточное. Банши? В ирландском фольклоре призрачные женщины с длинными волосами предрекали смерть своим криком. Возможно, это юдамэ — японский дух женщины, утонувшей в воде, чьи волосы обвиваются вокруг ее жертвы, затягивая в бездну. Но больше всего этот образ напоминал онна-юрей. Женский дух мести, запутавшийся между мирами, ведомый ненавистью и печалью. Длинные волосы, бледная кожа, капли крови на пальцах — в классическом фольклоре онна-юрей именно так и выглядела. Женщина, которую предали, которую сломали, и которая теперь не отпустит свою ненависть, пока не возьмет сполна. Интересный выбор. Или, возможно, не выбор вовсе. Она чуть наклонила голову, разглядывая детали. Если это онна-юрей, то кому она предназначена? Кого проклинает? Чью гибель предрекает? И главное — сам ли Сугияма выбрал этот символ? Катерина изучала его тело с профессиональным интересом, но не могла отрицать очевидного: он выглядел слишком правильно, почти идеальным. Людям нравятся такие лица. Лицо, тело, осанка — он был создан для того, чтобы притягивать взгляды. Ей тоже нравились красивые вещи, но не настолько совершенные. В красоте должен быть изъян. — Интересный выбор татуировок, — заметила она, встречаясь с его взглядом. — Спасибо, старался, — усмехнулся он, протягивая ей полотенце. Она приняла его, но не воспользовалась сразу. — Символика впечатляет. Дьявол, паук, летучая мышь… Впечатляющий набор для человека, который, если верить СМИ, занимается благотворительностью. Он ухмыльнулся. — Благотворительность — тоже ловушка. Как и паутина. Люди видят в ней помощь, но не понимают, что уже запутались. — Значит, ты — паук? — Возможно. Она кивнула, словно принимая это как должное. — Ты веришь в Бога? — Почему бы и нет? — Он откинулся на спинку кресла. — Серьезно? — А почему бы и да? Катерина усмехнулась. — Обычно те, кто увлекается дьявольской символикой, не жалуют Господа. — Катерина, — произнес он ее имя с легким японским акцентом, явно чувствуя, как это имя непривычно для его языка, — ты понимаешь, что Бог и Дьявол — две стороны одной монеты? — Это удобное оправдание. — Это реальность. Бог в тебе, Дьявол во мне. Мы разговариваем, значит, они тоже. Она покачала головой. — Ты из тех, кто видит во зле свободу? — Я вижу в нем силу. А ты? Она задумалась. — Я верю в Бога, но не считаю его всепрощающим. — Разве вера без страха имеет смысл? — Он изучал ее с нескрываемым интересом. Катерина отметила это про себя. Он действительно хорош. Так же, как о нем говорят. — Значит, ты не боишься попасть в Ад? — спросила она, не отрывая взгляда. Сугияма слегка прищурился, будто размышляя над ответом, а потом его губы расползлись в едва заметной, но полной уверенности улыбке. — Катерина, — сказал он, его голос стал глубже и проницательнее, — я уже там. Мне даже не пришлось умирать. Тихая пауза повисла в воздухе, и она почувствовала, как его слова оставляют холодный след в ее сознании. Затем, словно на мгновение сбросив всю свою внешнюю сдержанность, его лицо исказилось, и из-за нее проступила тьма. Глаза заблестели ледяным, смертельным блеском. Он посмотрел на нее, и в этом взгляде было все: угроза, злоба и безжалостность. Она почувствовала, как холод пробирает ее до костей, а затем — исчезло, как если бы не было и следа. Однако что-то осталось. Щемящее чувство, не отпускало, нависая тенью.