Глава IV. Жажда.

Вкусите.

Человек раскрывает свое истинное лицо не в минуты триумфа, а в моменты, когда его сдерживающие цепи ослабевают. Тогда в нем проступает нечто древнее, первобытное — то, что веками скрывалось за маской цивилизованности. Жестокость — это не просто черта, это инстинкт, вплетенный в саму природу выживания.

Тот, кто утверждает, что полностью владеет собой, либо лжет, либо никогда не стоял на краю бездны.

Катерина сидела на широкой кровати, закутавшись в халат грязно-голубого оттенка, лениво перебирая влажные пряди. На фоне тихо играло интервью на английском языке о нейролингвистике: «Язык не просто передает мысли — он их формирует. Мыслительный процесс напрямую связан с тем, какие слова мы используем. Например, носители японского языка чаще воспринимают мир через контекст, в то время как английский требует четкости формулировок. Это не просто лингвистическая особенность — это различие в структуре мышления» Катерина невольно улыбнулась. Эта тема ей была близка. Русский она учила заново по настоянию Мирона. Они говорили между собой исключительно на нем, потому что, по его словам, на чужой земле нужно помнить, кто ты есть. Но она не особо помнила. Японский казался роднее, даже мысли текли на нем. Потом был английский — необходимый для чтения книг и статей в оригинале. Ей нравилось, как язык не просто меняет восприятие реальности, а перестраивает саму суть восприятия, заставляя ум адаптироваться и находить новые пути для интерпретации привычных вещей. Вибрация телефона отвлекла ее. Она посмотрела на экран. Асахи. Сугияма настоял на обмене номерами, но до сих пор не звонил. Они виделись неделю назад, и с тех пор ее не покидало ощущение, будто она прикоснулась к чему-то… холодному, живому, но неестественному, оставляющему после себя липкий осадок на душе. Он отвечал на вопросы так, что в итоге их становилось больше. Ей казалось, что она понимает, но понимание было неприятным. Ему нельзя доверять. Его личность была многослойной, порочной, вывернутой наизнанку. В нем не было ни совести, ни принципов, ни святости. «Без бога в душе, без царя в голове» — так говорят о людях, которым плевать на правила и мораль. Фраза пошла еще с XIX века, из русской литературы. Если в человеке нет ни веры, ни страха перед властью, значит, нет и границ. И это про него. Она ответила. — Катерина. Его голос был мягким, почти дружелюбным. Но она уже знала, что за этой мягкостью всегда скрывается что-то еще. — Неужели ты звонишь не просто так? — А ты всегда так настороженно отвечаешь? — Я всегда реалистично оцениваю ситуацию. — Тогда оцени и эту. Я приглашаю тебя на ужин. Катерина подняла брови. — Ужин? — Да. Русский ресторан в центре Токио. Она невольно задумалась. Русская кухня? Мирон иногда готовил что-то из того, что помнил из детства. Особенно хорошо у него получаются пирожки с капустой — они невероятные. Она любила пробовать разную еду, ей было неважно, к какой культуре она относится, лишь бы вкусно. А вот Мирон был привередлив — почти не ел того, что готовят незнакомые люди, и уж точно не доверял ресторанам. Поэтому, когда он задерживался дома, Катерина нередко готовила для них обоих. — Русский ресторан? — переспросила она. — Я подумал, что тебе будет интересно. Все-таки твои корни. — Забавно, что ты обо мне что-то «думаешь». — Я умею быть внимательным. — Неужели. И с чего вдруг такой жест? — Разве я не могу проявить заботу? Она скептически хмыкнула. — Это не забота. Это очередная игра в «выбор без выбора». — Какая ты подозрительная, Катерина. — Обоснованно. — Тем не менее, через час я заеду. — Неужели я согласилась? — А ты разве отказалась? Звонок прервался. Катерина задумчиво посмотрела на экран, прежде чем отложить телефон. — Манипулятор, — пробормотала она, поднимаясь с кровати. Но все равно начала собираться. Брат был на работе, так что вопросов не возникнет. Она провела пальцами по волосам, расчесывая их, затем взяла фен. Высушила, придавая объем. Волосы легли мягко, спадая по ее спине, тяжелыми, гладкими черными прядями с холодным синеватым отливом. Они чуть закручивались на концах, касаясь лопаток, будто подчиняясь движению воздуха. Она наклонилась ближе к зеркалу, провела черным карандашом по контуру глаз, заострив их форму. Теперь взгляд казался еще глубже, выразительнее — голубая окантовка контрастировала с темной линией, а ближе к зрачку проскальзывал зеленоватый ореол. Коричневым карандашом она очертила губы — четко, с легким выходом за естественный контур, придавая им выразительность. В центр лег оттенок алого — словно намек, недосказанность. Она провела пальцем, растушевывая, и цвет перетек плавным градиентом, оставляя ощущение естественной небрежности, будто губы только что коснулись чего-то запретного. Погода была обманчивой — прохладный воздух, но солнце пробивалось сквозь облака. Катерина потянулась за одеждой. Черный топ облег, повторяя линии тела, свободные джинсы сидели непринужденно, а сверху — короткая кожаная куртка. Она выбрала украшения — сдержанные, но заметные. На пальцах — тонкие серебряные кольца, почти невесомые, а на шее — цепочка с кулоном в виде цветка лотоса. Единственное, что осталось от ее матери. Лотос. Он всегда завораживал ее своей двойственностью. В разных культурах он символизировал чистоту, духовное пробуждение, стойкость перед жизненными испытаниями. В буддизме — знак просветления, расцветающий даже в самой мутной воде. В Древнем Египте — воплощение солнца, бесконечного цикла жизни и смерти. В индуизме — божественная красота, рождение мира. Но ей ближе другое. Лотос — это выживший. Он пробивается сквозь муть и тьму, тянется к свету, расцветая на поверхности воды — чистый, нетронутый, неизменно прекрасный, несмотря на темные глубины, что породили его. Она покрутила кулон меж пальцев. Изящный, словно вырезанный из самого рассвета. Лепестки розового лотоса отливали перламутром, будто в них застыл отблеск первых солнечных лучей. Катерина провела кончиком ногтя по гладкой поверхности, потом опустила руку. Взяла флакон духов, сбрызнула запястья, шею. Вишневый аромат растворился в воздухе, мягко оседая на коже. Провела пальцами по запястью, втирая запах. Теплый, глубокий, чуть терпкий. Она задержалась перед зеркалом, скользнула по отражению взглядом и довольно улыбнулась. Когда она вышла, Сугияма уже ждал. Он сидел на мощном Kawasaki Ninja H2R, словно сливаясь с его агрессивными линиями. Черная кожаная куртка, не застегнутая у горла, открывала часть татуировки — дьявольское лицо, искаженное хищной усмешкой. Его руки были в перчатках, пальцы расслабленно обхватывали ручки мотоцикла, но в этом спокойствии скрывалась готовность к движению. Его лицо частично скрывал шлем, но глаза оставались открыты. Узкий, четкий разрез век подчеркивал их глубину, а темный оттенок, густой, как горький шоколад, глубина, в которой можно было утонуть или замерзнуть. Его взгляд был странным — безмятежным и цепким одновременно, будто он уже знал, чем закончится вечер. Сугияма провел по ней внимательным взглядом, задержавшись на глазах. — Выглядишь… опасно. Катерина склонила голову, изучая его в ответ. — А ты снова с пафосом? Он усмехнулся. — Всегда. Он протянул ей шлем. Она взяла его, не торопясь надевая. Затем подошла ближе, села позади него, обхватывая руками твердую фигуру. Едва ощутимое движение — и мотоцикл вздрогнул под ними, затаив рычание двигателя. Сугияма чуть повернул голову в ее сторону. — Держись крепче. Она только усмехнулась, но все же сжала его сильнее. Следующее мгновение — рывок вперед, рев мотора, и они растворились в вечернем городе, оставляя за собой только смазанный след красных огней.

***

Ресторан утопал в приглушенных бордовых тонах. Плотные портьеры заглушали звуки, мягкие диваны манили своей глубиной, а темное дерево столов придавало обстановке сдержанную основательность. Атмосфера словно дышала чем-то густым, обволакивающим, почти удушающим — именно таким, что нравилось Сугияме. Не вызывающим дискомфорта, но способным заставить ощутить тяжесть пространства. В зале было немного людей. Несколько пар, одинокий мужчина у барной стойки, компания друзей в дальнем углу. Все — его люди. Искусно замаскированные под обычных посетителей, но от этого не менее преданные. Сугияма усмехнулся. Катерина, вероятно, даже не подозревала, кто сидит вокруг. Она ела спокойно, без суеты, ловко орудуя вилкой. Казалось, вовсе не замечает его, но он знал, что это лишь видимость. Она поднесла бокал к губам, сделав неторопливый глоток. На тонком стекле остался едва уловимый след помады, алый отпечаток на грани исчезновения. Сугияма наблюдал, как ее губы касаются края бокала, как багряный оттенок вина вспыхивает в мягком свете. Завораживающее, почти гипнотическое зрелище. Он не сразу заметил, как ее взгляд — острый, словно вырезанный, с четкой черной окантовкой — остановился на нем. Бровь чуть приподнята, и в этом молчаливом движении скрывался немой вопрос: что тебе показалось забавным? Сугияма чуть прищурился, его улыбка была едва заметной, словно затмевалась самой тенью ночи. Он не спешил отвечать, обмакнув губы в бокал с гранатовым соком. Его цвет был обманчив — как туман, скрывающий опасность. Многим, кто видел бы его напиток, он показался бы вином. Но он не пил. Давно уже нет. Как и не курил. Все это было отравой, которая портила кровь. Он же предпочитал чистоту, свежесть, ничего, что может ослабить его. И ничто, что не будет подчиняться его контролю. — Интересный кулон, — сказал он, медленно проводя взглядом вдоль изящной подвески в форме лотоса. — Что он символизирует для тебя? Катерина слабо улыбнулась, ее глаза оставались холодными, а голос — беспристрастным. — Купила его на распродаже. Практически за гроши. Сугияма, не отводя взгляда от ее лица, наклонился через стол и коснулся кулона. Легкое прикосновение к цепочке вызвало мгновенное напряжение в ее теле — она слегка отдернула плечо, и взгляд ее глаз на мгновение стал резким, но молчаливым. Это не понравилось ей. Сугияма, однако, не спешил отступать, задержав руку на цепи еще на секунду, словно проверяя ее реакцию. Ложь. Он почувствовал фальшь, но не стал давить. На самом деле ему было плевать на этот цветок. Куда интереснее было смотреть, как она ведет себя. — Значит, не веришь в символизм? — спросил Сугияма, опираясь локтем на стол и лениво крутя бокал в пальцах. Это напомнило ему тот день, когда она приходила за интервью. — Верю, — коротко ответила Катерина, взглянув на него. — Но не в таких вещах. Она будто пыталась перевести тему, сгладить остроту разговора, но в ее голосе не было ни легкости, ни попытки уйти от сути. Скорее, это было инстинктивное желание сдвинуть акцент, не давая ему углубиться еще дальше. Сугияма усмехнулся, отставляя бокал и сказал с легкой ироничной интонацией: — А во что тогда? — В историю, например, — ответила она, как будто выбирая, стоит ли делиться множеством фактов, которые вряд ли могут его удивить. — Она, в отличие от кулонов, многое объясняет. Он наклонился немного вперед, заинтригованный ее уверенностью: — Тогда расскажи мне что-нибудь. Катерина кивнула, будто на мгновение встала на паузу, взвешивая, что именно рассказать. — Ты слышал о Владе Цепеше? — О, конечно, — глаза Сугиямы засверкали, и его губы тронула легкая усмешка. — Человек, который довел свою жестокость до искусства. Думаю, если бы он жил в наше время, ему бы понравилась роль директора крупной компании. Страх и повиновение — вот что он умел создавать. Катерина слегка склонила голову, заправив прядь иссиня черных волос за ухо, ее взгляд оставался спокойным, но внимательным, как всегда, когда она что-то обдумывала. — Его методы были радикальными, — заметила она. — Но если смотреть глубже, он не был просто безумцем. Его детство прошло среди врагов. Османы держали его при своем дворе, и он с юных лет видел предательство, заговоры, насилие. Все это сформировало его. — О, да, — Сугияма наклонился вперед, его взгляд потемнел, а голос стал глубже, будто разговор наконец обрел для него настоящий смысл. — Начнем с его детства. Представь, что ты — сын правителя, но твоя жизнь зависит не от власти твоего отца, а от его отношений с врагами. Влад II Дракула, отец Влада Цепеша, не был сильным правителем, а скорее мастером политических игр. Когда он понял, что его положение на троне нестабильно, он, в страхе перед возможным предательством, отправил своих двух сыновей в Османскую империю как заложников. Османы не просто удерживали их как пленников — они превратили мальчиков в разменную монету, инструмент давления на собственного отца. Их существование зависело от прихотей чужой власти, а свобода была лишь иллюзией. Для Влада это стало не детством, а уроком выживания, где страх и предательство были единственными неизменными величинами. Катерина пригубила вина. Ее взгляд оставался таким же холодным, но в голосе появились новые оттенки, словно тема разговора все же задела в ней какую-то струну. — Но это не просто сделало его чудовищем, правда? Сугияма усмехнулся и положил бокал обратно на стол. Он был готов углубиться в тему, несмотря на то, что разговор был мрачным: — Нет, — он чуть наклонился к ней, глядя прямо в глаза. — Это сделало его убийцей. Человек, потерявший свою честь и достоинство, может стать тем, кого называют Дьяволом. Он сделал короткую паузу, будто смакуя мысли, прежде чем продолжить: — Его методы были ужасающими, но не случайными. Читала, как он расправлялся с врагами? Он не просто убивал их — он превращал смерть в демонстрацию власти. Импалация. Посадить человека на кол так, чтобы он не умирал сразу. Острая, смазанная жиром древесина входила в тело аккуратно, не разрывая жизненно важные органы, заставляя жертву медленно скользить вниз под тяжестью собственного веса. Кто-то мучился часами, кто-то — сутками, прежде чем тело окончательно разрывалось изнутри. Он чуть улыбнулся, продолжая: — Это был не просто акт жестокости. Это был инструмент страха. Он выстраивал целые леса из пронзенных тел, сотни колов, сотни агонизирующих людей, умирающих на глазах у тех, кто еще сомневался. Это был контроль. Влад Цепеш не пытался доказать, что он чудовище. Он использовал боль и смерть как язык, на котором можно говорить с врагами. И они понимали его без слов. Катерина слушала его. Она была поглощена его словами, но ее лицо оставалось таким же сдержанным. Внимательный взгляд, ровное дыхание — внешне она не выдала ни капли эмоций, но что-то внутри отзывалось на этот разговор. Она чувствовала его восхищение. Оно сквозило в каждом слове, в каждом тщательно подобранном факте. Он не просто рассказывал историю — он смаковал ее, будто мысленно восстанавливал картину прошлого, вдыхая запах крови и страха. И это ее не удивляло. Катерина внимательно наблюдала за ним, фиксируя мельчайшие изменения в выражении его лица, едва уловимые движения губ и блеск в его глазах. Она понимала: он не просто рассказывает о Владе Цепеше — его слова, казалось, отражали его самого. Для нее это сходство было настолько очевидным, что, даже если он сам его отрицал или не замечал, ей оно ясно. — И его поведение после, как он пытался обезглавить собственную кровь, чтобы доказать свою власть… — продолжал Сугияма с удовлетворением в голосе. — Он был мастером страха, и неважно, кто стоял перед ним — жена, родственники, враги. Это была борьба за власть, где не существовало моральных принципов. Он откинулся назад, наслаждаясь сказанным, а затем продолжил: — Возьми хотя бы историю с его первым правлением. Когда он вернулся в Валахию, ему пришлось буквально утопить страну в крови, чтобы укрепить свою власть. Ему противостояли не только внешние враги, но и собственная знать, бояре, которые предали его отца и отдали власть другому. Они считали его глупым мальчишкой, но он доказал обратное. Он собрал их на пир — сотни знатных господ, тех, кто стоял у власти, и… Сугияма сделал очередную паузу, глядя на нее, будто давая возможность представить сцену. — В разгар праздника его воины окружили гостей. Никто не успел сбежать. Бояр выволокли из зала и тут же, на площади, посадили на колья. Но этого было мало. Влад хотел, чтобы страдали не только те, кто предал его отца, но и их семьи. Их жен, детей, стариков он отправил на каторгу — строить его крепости. Либо смерть, либо рабство. Никакой пощады. Даже если это твоя кровь. Он усмехнулся. — Он не просто правил через страх. Он правил через демонстрацию абсолютной власти. Сделаешь шаг в сторону — станешь удобрением для земли, на которой он стоит. Она приподняла бровь. — Знаешь, о чем я думаю, когда слушаю такие истории? — Просвети меня, — он сделал жест рукой, словно передавая ей слово. — О том, что остается от человека, когда у него забирают все. Семью, дом, родину. Когда его реальность — это только страх, боль и насилие. Сугияма хмыкнул. — Классический трюк. Просто задавай правильные вопросы — и люди сами расскажут тебе самые жуткие истории. Но знаешь, Катерина, ты смотришь на это как наблюдатель, а попробуй иначе. Представь, что ты на месте Цепеша. Что бы сделала ты, если бы все, что тебе дорого, было на грани исчезновения? Вот где проявляется истинное лицо человека. На пару секунд повисла тишина. Сугияма позволил себе еще раз скользнуть взглядом по ее губам, задержавшись. Затем, словно продолжая свою мысль, протянул: — Интересно… Но ведь ты понимаешь, что все великие лидеры похожи? Даже религия использует те же методы. Катерина чуть прищурилась, ее взгляд стал внимательнее, но выражение лица осталось спокойным. — Религия — это вообще отдельный разговор, — она неторопливо откинулась назад, будто размышляя, стоит ли развивать тему. — Например, знаешь, как появилось Мертвое море? Сугияма усмехнулся, в его глазах мелькнул интерес. — Надеюсь, не скажешь, что его тоже создал Влад Цепеш? Хотя, знаешь, если бы он жил в то время, возможно, именно так бы и сказали. Катерина качнула головой, уголки губ дрогнули. — Нет, — начала она, обдумывая каждое слово. — Мертвое море возникло не случайно. По тем традициям, что я изучала, города были уничтожены там, где царил абсолютный разврат. Народ Лута предавался содомии — безнравственным однополым связям, лишенным всякого истинного уважения к естественному порядку. Но дело не ограничивалось лишь этим. Их разврат включал в себя и жестокие формы мужеложества, где похоть и насилие неразрывно переплетались в безумном, извращенном пороке. Они открыто требовали чужаков, чтобы удовлетворить свои желания, превращая даже гостеприимство в акт насилия. — То есть эти люди настолько утратили всякое чувство, что сами стали олицетворением распущенности? — спросил он, взгляд его оставался холодным, но в голосе слышалась нота жесткой иронии. Катерина провела пальцем по краю бокала, продолжая: — Именно. Они не слышали предостережений Лута, который пытался их обратить на истинный путь, — в ее голосе прорезалась мягкая тень заговора — не громкая, но осязаемо плотная, как шепот, в котором всегда кроется нечто большее, чем просто слова, — и поэтому наказание оказалось неминуемым. Господь послал ангелов, чтобы прекратить этот порок, и, когда жители отказались измениться, началось разрушение: земля содрогнулась, города перевернулись, и соленая вода поглотила все живое. Так родилось Мертвое море, как вечное напоминание о цене разврата. Сугияма кивнул, его глаза блеснули мрачным удовлетворением. Он видел в ее словах отголоски той же неизбежной жестокости, которая определяла его собственный взгляд на власть и контроль. — Буквально море из мертвых? — В каком-то смысле, — она сложила руки. — Там не водится живность. Вода настолько насыщена солью, что в ней невозможно утонуть. Но и жить в ней тоже нельзя. Сугияма чуть прищурился, пробегая языком по зубам. — Забавно. Человеческая история — это всегда разрушение. Сначала создаем, потом ломаем. Иногда даже не успеваем понять, зачем строили. — Какой пессимистичный взгляд, — констатировала Катерина, слегка приподнимая уголки губ в едва заметной усмешке. — Хотя… логичный. — Я вообще человек логики, — он приподнял бокал, не отрывая от нее взгляда. — Но иногда меня очаровывает хаос. Она снова посмотрела на него внимательно, но ничего не сказала. Он видел, как ее пальцы неторопливо скользят по ножке бокала, как лениво она закидывает ногу на ногу. В этих движениях не было ни грамма лишней эмоции, но это и завораживало его. Красота. Строгая, холодная, опасная. Именно такая всегда привлекала его сильнее всего.

***

Катерина стояла рядом, глядя на него. Ночь душила город плотной мглой, уличные фонари мерцали, словно мигающие глаза хищника, выхватывая их фигуры из тьмы. Сугияма казался статуей — не человеком, а высеченным из мрамора созданием, ледяным, чуждым, бездушным. Его лицо, лишенное эмоций, было совершенством, которое пугало. Но в глубине его глаз, в этой черной бездне, тлел огонь — не теплый, не живой, а безжалостный, сжигающий все вокруг. Они вышли из ресторана, проведя там больше двух часов. Разговоры лились плавно, как яд в бокал, и, хоть его слова порой завораживали, оставляли после себя гнилостный осадок. Он говорил о людях, как о сырье, о страданиях — как об инструменте, о власти — как о праве хищника разрывать плоть жертвы. Катерина слушала, но ее нутро содрогалось. Это была не просто игра, не просто философия. В его голосе звучала жажда. Она заметила, как он изменился. Сначала едва уловимо — взгляд стал резче, движения порывистее, пальцы сжимались, будто он пытался удержать себя. Глаза метались, выискивая что-то в ночи, губы чуть дрожали. Он был голоден. Но не по еде. Он пил только сок и откусил лишь кровавый кусок стейка — и этого было недостаточно. Она не успела осознать, как его состояние переросло в нечто большее. Чья-то тень толкнула ее, и в следующую секунду его руки впились в ее плечи. Хватка была звериная — не человек держал ее, а существо, которому больше не нужны слова. Он был близко. Слишком близко. Его зрачки сузились до щелочек, дыхание стало прерывистым, горячим. Он склонился к ней, и прежде чем она поняла, что происходит, его губы сомкнулись на ее. Но это был не поцелуй. Это было сродни укусу. Его язык вторгся в ее рот, и Катерина почувствовала, как ее желудок сжался от отвращения. Ее руки в порыве ударились о его грудь, но он даже не вздрогнул. Он держал ее мертвой хваткой, прижимая к себе, пока его язык рвал полость изнутри. Паника вспыхнула, отчаянная, слепая. Она извернулась, вцепилась в его плечи ногтями, но он продолжал — настойчиво, грубо, с болезненной жаждой. И тогда она укусила его. В отчаянной попытке вырваться. Зубы вонзились в его язык, прорезая плоть, и рот заполнился его кровью — густой, горькой. Она ощущала ее, как металлический привкус, наполняющий горло, не давал дышать. Он дернулся, отпрянув, но между ними оставался тот малый, угрожающий сантиметр. Дыхание их смешивалось, липкое и горячее, а воздух вокруг становился напряженным, почти осязаемым. Его губы дрогнули, но в глазах пылал азарт, как будто эта боль была для него не помехой, а лишь очередным стимулом. Словно он не испытал страха или боли, а нашел в этом некую сладость. Он схватил ее снова, еще яростнее. Его зубы вонзились в ее нижнюю губу, раздирая ее плоть, разрывая кожу. Боль вспыхнула раскаленным лезвием, но он не остановился. Он тянул, рвал, пока ее кровь не залила их обоих. Он пил ее, впитывал, словно это была его сущность. Ее тело дернулось в конвульсии ужаса, но он не отпускал. В глазах его больше не было человеческого — только голод, только ненасытная жажда. Охваченная безумным страхом, она резко подняла ногу, и каблук с хрустом пробил его обувь, вонзаясь в мясо, оставляя после себя болезненный след. Сугияма зарычал. Настоящий, низкий, звериный рык сорвался с его губ, и он, разжимая хватку, сделал шаг назад. Его глаза, еще мгновение назад полные похоти и жажды, наполнились ошеломлением. Он сам не понимал, что только что сделал. Но в следующий миг его лицо снова застыло — будто он взял себя в руки, захлопнув крышку гроба над своими эмоциями. Позади послышались шаги. Кто-то подошел, и Сугияма, не глядя на нее, холодно бросил: — Тебя довезут до дома. Чьи-то руки взяли ее за локоть, и она не сопротивлялась. Сил больше не было. Мысли путались. Реальность размылась в кровавом тумане. Она не понимала, что происходит, не чувствовала своих губ, только капли крови, стекающие вниз. Машина мягко тронулась, унося ее прочь. Она сидела в темноте, окруженная тишиной, в которой не осталось места ни мыслям, ни чувствам. Только боль. Страх? Его не было. Сейчас не было паники, ужаса, дрожи в руках. Только странная, отстраненная ясность. Она проанализирует это потом. Сейчас ей нужно было лишь одно — успокоение. А где-то снаружи, в ночи, Сугияма стоял, глядя на свою окровавленную ладонь, и впервые за долгое время чувствовал не только голод. Но и что-то еще. Что-то темное. Глубокое. Опасное. И необратимое. Он ощутил, как внутри что-то стало рваться, как эта пустота не могла больше ждать. Не раздумывая, одним резким движением вытащил блистер из кармана. Открыл его, высыпав две красные капли на ладонь. Подержав их во рту, и, как обычно, мир вокруг начал смазываться. Эффект был мгновенным. Вкус горечи, который он привычно проглотил, оказался ничем по сравнению с тем, что происходило в его сознании. Стало легче. Затуманилось. Это было избавление от самой тяжелой части — от самого себя. Все вокруг исчезло, поглощенное этим мгновенным успокоением. Темная тяжесть в груди отступила, оставив только облегчение.