Глава V. Когда маски падают.

Вкусите.

Каждое решение, которое мы принимаем, не просто открывает перед нами новый путь, но и оставляет за собой неизбежную тень. Эта тень — последствия наших действий, которые не исчезают, несмотря на наше желание забыть или избежать их. Даже если мы идем по новому пути, забывая о том, что было раньше, эти последствия будут следовать за нами. Мы можем пытаться скрыться от них или подавить их, но они неизбежно проявятся в будущем.

Каждое решение не только создает новое направление, но и становится частью нашего прошлого, частью того, что мы когда-то сделали, а теперь не можем стереть. Тень не исчезает, она всегда с нами, напоминающая, что выбор — это не только шанс, но и бремя, которое мы должны нести.

Катерина проснулась с ощущением тяжести в теле, как после сна, который не приносит покоя. Мозг будто пытался пробудиться раньше, чем тело успело за ним, и ей нужно было несколько секунд, чтобы собраться. Слегка коснувшись нижней губы, она почувствовала тупую, пульсирующую боль от швов. Постель осталась не заправленной. Она не переживала. Позже. Или вообще не сделает этого — ей было все равно. Убирать она не любила. Иногда, когда ее глаза натыкались на мелкие беспорядки, возникало желание привести все в порядок — вымыть, вытереть, поставить на место. Но в целом она не жила в грязи. Просто не любила тратить на это время. Если дома порядок и был, то это, в основном, заслуга Мирона. Он был в этом хорош. Надевая халат, она направилась на кухню, уже предвкушая утренний ритуал. Включив кофемашину, она достала из холодильника бутылку вишневого сока и наполнила стакан наполовину. Горячий эспрессо, смешиваясь с соком, создавал необычный, слегка горьковатый вкус, который приносил ей странное ощущение умиротворения. Поставив стакан на столик, она устроилась в кресле рядом, среди беспорядка из книг, заметок и незавершенных мыслей. Ноутбук лежал на подоконнике, а за окном сгущалась тьма — облака скрывали свет, создавая вокруг ощущение вязкой тени, словно все происходящее отражалось в этом мрачном свете. Как только она приложила стакан к губам, боль снова дала о себе знать. Два дня прошло с тех пор, как она встретилась с ним — Сугиямой. Он чуть не оставил ее без губы. Она все еще помнила его глаза, полные голода и вожделения. Что это было? Он буквально пил ее кровь. Каким образом это можно объяснить? Катерина отложила стакан с кофе на стол и, нахмурившись, встала к ноутбуку. Она включила его, поглощенная мыслями, и открыла браузер. В поисковике появилась строка, в которой она наугад набрала фразу: «Люди, которые пьют человеческую кровь» Строки на экране заполнились множеством ссылок — от каннибализма, антропофагии, что означало поедание человеческой плоти, до вампиров. Но взгляд ее задержался на одной, заголовок которой привлек ее внимание. «Клинический вампиризм» Интересно, подумала она, щелкнув на статью. Статья открылась. Шепотом, будто боясь, что кто-то услышит, она начала медленно читать: «Синдром Ренфилда — редкое психическое расстройство, при котором страдающие от него люди испытывают навязчивое желание пить человеческую кровь. Это может быть связано с психопатологией, но также и с парафилией. Пострадавшие часто видят в этом способ восстановления жизненной энергии, обладая при этом деструктивным и жестоким поведением» Она остановилась на моменте, где говорилось о желаниях и потребностях, которые могут привести к насильственным действиям. Катерина почувствовала, как холодный пот выступил на лбу. Думала ли она, что столкнется с чем-то подобным? Звук захлопнувшейся двери раздался, как удар молота, отрезав ее от мыслей. Она вздрогнула, и инстинктивно запахнула черный халат, туго завязав его. Глоток кофе, сделанный почти машинально, не принес успокоения — лишь временно утолил жажду. Но этого было недостаточно. Внутреннее напряжение не отпускало. Ожидание сковывало ее, а тревога с каждым мгновением становилась все острее, словно предвестие чего-то, что вот-вот должно было случиться. Мирон вошел в комнату, и его взгляд был агрессивный, жесткий, наполненный каким-то негодованием. Она сразу почувствовала, как воздух вокруг стал плотным и опасным. Он не был похож на себя, его гнев был осязаем. Катерина убрала стакан, поставив его на столик, и встала, не зная, что ждать. — Где твой телефон? — Он замолчал, но лишь на мгновение. Затем спросил снова, и в его голосе уже не было того спокойствия. — Где твой телефон, Катерина? Она вздрогнула. Он никогда не повышал на нее голос. Почти никогда. — В спальне должен быть, — равнодушно ответила она, но внутри все сжалось. — А что? У нее была неделя отпуска, и она не особо переживала за телефон в свое личное время. — Ты видела новости? — Нет. А что? Без слов он вытащил телефон и ткнул ей в лицо. Катерина взяла его, ощущая, как ее свело, будто она оказалась в ловушке. Пальцы крепко обхватили телефон, как если бы она схватила что-то важное, от чего зависела ее безопасность. На экране светился заголовок, который заставил ее сердце пропустить удар: «ЖЕНЩИНА АСАХИ: ШОКИРУЮЩИЕ КАДРЫ С ИЗВЕСТНОЙ ЖУРНАЛИСТКОЙ КАТЕРИНОЙ СОКОЛОВОЙ» Под заголовком были три фотографии. На первой — он держит ее кулон между пальцами, их взгляды скользят друг по другу, напряженные и наполненные невыраженным смыслом. На второй — он наклоняется к ней, их лица так близки, что кажется, между ними не остается ни капли воздуха. Третья — момент их поцелуя, настолько явный и откровенный, что на нее едва ли можно было смотреть. Но на фото все выглядело… иначе. Не так, как было на самом деле. Она не учла, что кто-то может сделать снимки. Внутри что-то резко всколыхнулось — она не могла понять, как это все теперь объяснить. «Внимание общественности привлекла новая сцена, где глава могущественного клана, Сугияма Асахи, был запечатлен с женщиной, которая долгое время оставалась в тени, — известной журналисткой Катериной Соколовой. Несмотря на ее репутацию как профессионала и решительного защитника правды, все более очевидно, что между ней и Сугиямой возникли чувства… Неудивительно, что многие поклонницы Сугиямы, давно мечтающие стать частью его мира, теперь испытывают сильное разочарование. Соколова, с ее необычной внешностью и остротой ума, совсем не похожа на тех, кто обычно бывает рядом с таким человеком, как Сугияма. Этот факт стал горячей темой обсуждений, и в сети начали всплывать новые фотографии, на которых пара запечатлена в моменты, которые явно не могли бы быть «просто деловыми». Слухи о том, что у главы клана наконец появилась женщина, способная укротить его сердце, а также претендующая на статус самой завидной пары в мире, вызвали бурную реакцию общественности» Ее покоробило. Мирон внимательно наблюдал за ней. — Как ты это объяснишь? — его голос был ровным, как поверхность замерзшего озера, но в нем скрывалась сила, готовая прорваться. Она взяла паузу, и ответила, не меняя интонации: — Я брала у него интервью на прошлой неделе, а затем он пригласил меня на ужин. Это все. — Мы уже говорили об этом, Катерина! — он едва сдерживался. — Ты вообще понимаешь, с кем себя связала? Ты думаешь, он оставит тебя теперь? — Он смотрел на нее взглядом, который мог бы расплавить металл — Мирон, — раздалось со стороны. Катерина вздрогнула, не столько от неожиданности, сколько от самого звучания этого голоса. Она стремительно перевела взгляд и встретилась с парой темных карих глаз. Ее собственные — ярко-голубые, почти прозрачные — расширились. Высокий. Массивный. Черная спортивная мастерка, брюки карго, военные ботинки. Кепка, скрывающая верх лица, но не мешающая видеть его жесткие черты. Загорелая, смуглая кожа. Этот мужчина… Она его где-то видела. Мирон отошел, его лицо стало нечитаемым, а мужчина кивнул, глядя на нее. — Что с губой? — его голос был грубым и низким, но в нем было что-то удивительно притягательное. Катерина почувствовала, как по ее коже побежали мурашки. — Я ее случайно прокусила, — ответила она, стараясь выглядеть спокойно, но ее глаза бегали по его лицу. Он внимательно наблюдал за ней. У него был взгляд, который, казалось, видел все. Он понял, что она солгала.

***

В самом сердце лабиринта, укрытого туманом отчаяния, стоял один из многочисленных блоков, принадлежавших Сугияме. Просторное помещение поглощало свет, угнетая. Каменные коридоры, тяжелые и сырость пропитавшие, вели к ряду клеток — металлических гробов, где пахло не только плесенью, но и безысходностью. Здесь воздух был густым, вязким, словно сам страх оставался в нем вовек. Шаги Сугиямы отдавались в тишине, и казалось, что сам бетон дрожит под их тяжестью. Он двигался вдоль клеток, его взгляд скользил по заключенным — пустой, бесстрастный, с той же холодной живостью, с какой хищник изучает затравленную дичь. Пленники едва осмеливались дышать. Те, кто еще не потерял лица в этом аду, отворачивались или бессмысленно шептали молитвы в заскорузлые стены. Подойдя почти к концу блока C-28, он остановился перед одной из клеток, укрепленной тяжелыми железными прутьями. За ними, свернувшись в комок на грязном полу, лежал мужчина. Сугияма долго смотрел на него, будто вглядывался сквозь тело, в суть. — Это он? — спросил подошедший сотрудник, глухо, с натянутой вежливостью. Сугияма не ответил сразу. Его глаза сощурились. Он позволил паузе повиснуть, лишь затем кивнул. — Как обычно. Эти два слова прозвучали как приговор. Мужчина спешно закивал, не поднимая головы. В соседних клетках оживились. Послышались тихие стоны, пошепт, словно змеиное шипение. Пленники тянулись к нему голосами, словно веря, что еще могут быть выбраны. — Возьмите меня! Я сильный! Прошу… — Я сделаю все! Пощадите… Их глас не тронул Сугияму. Он лишь грязно усмехнулся. — Ваше время еще придет, — бросил он, отсекая их иллюзии с безжалостной легкостью. Он оставил их позади и направился вглубь комплекса. Блок R-69 был устроен иначе. Здесь не было тесных клеток. Огромный зал с низким каменным потолком, грубыми, неровными стенами, казался древней ареной для жертвоприношений. Все, кроме ринга и пространства вокруг, было выполнено из холодного, потрескавшегося камня. Сам ринг напоминал островок дрянной надежды посреди безжизненного моря. Здесь кровь не вытекала впустую. Здесь она была обязательной валютой. Сугияма остановился, вдохнув тяжелый, пыльный воздух, наполненный предчувствием насилия. Он предвкушал ночь. Омывание в крови чужой, исполненной страхом и собственной властью. Прошла неделя с их встречи. И это проклятое воспоминание все еще сидело в нем, как заноза. Он помнил вкус ее крови — теплый, живой, настойчивый. Она была потрясена, он видел это. Но чтобы закончить начатое, он отправил ей цветы — красивую ловушку с запиской, где списал все на краткое помешательство, на «эмоциональный срыв», оставив ей возможность простить, сделать вид, что ничего не случилось. И она поддалась. Спустя три дня пришел ее ответ — холодный, аккуратный, будто она действительно верила в несчастную случайность. Или заставила себя поверить. Для него это было достаточно. Первого шага было достаточно. Он не знал, что заставило ее так долго молчать. Отрицание? Принятие? Но для него это не имело значения. Важно было только то, что она ответила. Он будет идти дальше, без малейших сомнений, даже если ему придется ее сломать. Сугияма знал, как делать это, как повергнуть человека, как заставить желать, даже если это разрушает. Он был мастером соблазна, а в этом деле сомнений не было. Его вырвал из размышлений чужой шаг. Сугияма обернулся. Перед ним стоял Фараон — безукоризненно собранный, как шедевр тщательной небрежности. Смазливое лицо, легкая улыбка, в которой сквозила усталая насмешка. Волосы приглажены, костюм сидел безупречно: черный, как старое вороненое железо, с едва заметным серебристым швом. В таком мертвом месте он смотрелся почти издевательством — слишком живым, слишком чистым. Молча, как бы между прочим, он протянул банку колы. — Слышал, ты выбрал себе противника, — лениво произнес он, словно речь шла о капризе, а не о человеческой жизни. Сугияма скользнул по банке взглядом, полным едва скрытого презрения. Фараон усмехнулся. — Не бойся. Пара граммов сахара не сделает тебя слабее. Сугияма не шелохнулся. Его голос был холоден и спокоен, как остывшая плоть зарезанного животного, уже не способная шевелиться, но еще сохранившая остаточный запах смерти: — Я не прикасаюсь к мусору. Тот пожал плечами, словно обронил эту фразу где-то у ног, не удостоив ее ответом. Пил сам — вяло, с видом человека, которому и мир, и яд, и пустота были одинаково безразличны. Сугияма вновь перевел взгляд на ринг, на серый камень, на чернеющие трибуны. — Гости прибыли? — спросил он негромко. Фараон кивнул, склонив голову, словно насмехаясь молча. — Прибыли. Они в клубном отсеке H-441. Совет прислал своих стариков — дрожащие руки, острые глаза. Прислали гонцов с окраин — те мечтают увидеть кровь поближе. Даже пара журналистских крыс пробралась. И шлюхи, конечно. Куда без них? Все ждут, когда ты опустишь завесу. Он усмехнулся шире, скользнув взглядом по выложенным камнем стенам. — Они жаждут видеть, как ты ломаешь кости и надежды. Их нужно кормить, иначе они загрызут друг друга. Асахи позволил себе тонкую, сухую усмешку. — Я их не разочарую. Фараон фыркнул, запустил пустую банку в сторону пустого прохода, даже не удосужившись посмотреть, куда она укатилась. — В этом, мой друг, никто и не сомневался.

***

Они ехали молча уже больше часа, продираясь по бездорожью, и воздух в салоне концентрировался, будто с каждым поворотом колес становился тяжелее. Катерина ловила себя на том, что украдкой смотрит на водителя. Он упорно глядел вперед, не удостаивая ее ни единым взглядом. Длинные пальцы были крепко сомкнуты на руле, костяшки побелели от напряжения. Если бы она знала его лучше, то поняла бы сразу: он был на грани. Первое впечатление о нем было неясным, как картина, написанная под дождем. Он одновременно притягивал и отталкивал. Когда она впервые увидела его в своем доме — высокий, темный силуэт в проеме — что-то внутри дрогнуло. Знакомство было обманчивым: он казался ей странно знакомым, но имя прозвучало, как выстрел в темном коридоре. Ясуда Кай. Сделав глоток вишневого кофе, Катерина не заметила, как Кай мазнул по ней взглядом — быстрым и холодным. Мысли путались, сцепляясь друг с другом, как беспорядочные фрагменты. Все, что произошло, накладывалось одно на другое, создавая ощущение нереальности. Мирон начал все с резкого, почти небрежного удара информации, словно сбросив камень в спокойную воду. Но именно Кай довершил, выложив факты с поразительной прямотой. Его слова не нуждались в украшениях, они были точными и жестокими, как разметка на дороге, которая говорит только одно — здесь не обойти. Мирон, как всегда, вставил свои грубые комментарии, за что снова встретился с тяжелым взглядом Кая. Катерина, несмотря на свою привычную циничность, не могла принять все без вопросов. Ей нужно было больше, чем слова. Она требовала доказательства. Реальные, ощутимые доказательства, которые не оставят места для сомнений. — Комментарии будут уместны лишь в нужный момент, — подчеркнул Кай, его голос был лишен эмоций, не способный отразить ни свет, ни тень. Катерина хмыкнула, откинувшись назад. Молчание снова заволокло их, как тяжелое покрывало, но она не смогла удержаться от слов. — У этого спектакля хотя бы есть оркестр? — бросила она с сарказмом. — Странно было бы ехать на представление без сопровождения. Он не сразу откликнулся, его губы едва заметно сдвинулись, как если бы он пытался скрыть какую-то мысль. Но взгляд оставался непроницаемым. — Будет, — ответил он наконец, сдержанно. — Только вместо музыки — крики, а вместо венков — кровь на бетоне. Катерина скрыла усмешку за стаканчиком кофе, и обратила взгляд в окно. — Очаровательно, — хмыкнула она с недовольством. — Похоже, кто-то слишком увлекся ромкомами. В его глазах мелькнуло то, что он, возможно, хотел бы скрыть. — Только идиоты видят комедию там, где происходит резня, — констатировал он без всякого тепла. — Ага. Только идиоты считают резню чем-то серьезным, — парировала она, не сгибаясь ни на секунду. Легкость в ее голосе была такой же острой, как его слова. — Ты все еще можешь уйти, — предложил мужчина, не взглянув на нее. Катерина, поставив стаканчик на подставку, посмотрела на него. — И оставить тебя одного с этим настроением? Не дождешься, — фыркнула. Тень улыбки скользнула по его лицу, почти неуловимая, но достаточно явная, чтобы она заметила. Машина пересекла последний изгиб дороги, словно перешагнув грань между мирами. Здесь не было ни цивилизации, ни города, лишь одно — здание, вырастающее из земли, как изломанная рана на теле пустоши. Катерина прищурилась, вглядываясь в громаду перед собой. На первый взгляд, это был какой-то гибрид между заброшенной фабрикой и разрушенным дворцом. Огромные блоки темного бетона, поросшие ржавчиной, как старые рубцы. Плиты местами перекошены, как будто здание пережило не одну бурю и все же не рухнуло. Грубые линии, надломленные арки, каркас. Все казалось нарочито разрушенным, но стоило взглянуть внимательнее — и за этой хаотичной картиной вырисовывалась пугающая точность. Каждая трещина, каждый отколотый край — результат расчета, а не забвения. Катерина скользила взглядом по архитектуре, и с каждым мгновением ощущение неверности усиливалось. Это место не умирало — оно просто притворялось. Вокруг, как муравьи у раскуроченной скалы, сновали люди. Машины стояли в два, а порой в три ряда. Гул голосов сливался в нестройный, тяжелый хор. Где-то вдалеке раздался короткий крик, затухший в смехе. По коже пробежал едва заметный холодок. Она была так поглощена зрелищем, что вздрогнула, услышав голос Кая — низкий, отстраненный, как будто он говорил не с ней, а с пустотой вокруг: — Если смотреть сверху, — медленно сказал он, — это место выглядит как четыре крепости. Массивные, полновесные, каждая сама по себе. Но соединены в форме креста. Он замолчал на мгновение, давая словам осесть. — Как живой организм. Разорванный и склеенный обратно. Через силу. Через муки. Катерина перевела взгляд на здание, заметив, что угловатые части действительно в состоянии образовать крест — не святой, не спасительный, а изломанный, мрачный. Символ расправы, а не спасения. Кай заглушил двигатель, и между ними повисла тишина. Тишина двух людей, готовых вступить на территорию, где их не ждут. — Привыкнешь, — бросил он, открывая дверь. — Или сдохну, — тихо ответила Катерина, выходя следом. Кай усмехнулся, но это была быстрая, пустая улыбка, не несущая веселья. — Тут это одно и то же. Здание, словно в ответ, дрогнуло эхом шагов и голосов, вбирая их в свою гнилую, но тщательно выстроенную территорию. Катерина сделала шаг в сторону входа, и ее взгляд зацепился за металлические ворота. Почти закрытые, они лишь намекали на то, что происходит за ними. Арка, как тень старого монстра, впилась в пространство. Вокруг — только молчаливые фигуры. Они не смотрели, не следили, не видели. Просто стояли, растворенные в воздухе, с лицами, которые не могли бы быть узнаны, даже если бы кто-то попытался. Один из них медленно повернулся, его взгляд скользнул по их измененным обликам, словно пытался проанализировать форму чего-то, чего не было. Он не пошевелился, не нарушил этот равновесный поток, только произнес: — Проходите. В этом приглашении не было ни гостеприимства, ни угрозы. Лишь пустое присутствие, без фокуса, как туман на заднем плане. Катерина не ответила. Она ощущала, как пространство вокруг стало сжиматься. Их лица — маски, их шаги — не звуки, а ощущение движения в вакууме. Когда ворота начали открываться, тянув за собой какофонию, словно будто сам воздух сопротивлялся их вторжению, она почувствовала не страх. Это было что-то большее. Молча, словно это было предначертано, они вошли внутрь. И здесь все было так же. Бетон, сталь, пустые линии — все, что стояло перед ними, не существовало для глаз, не воспринималось в привычном понимании. Это был простор, не имеющий формы, сжимающий их в рамке своего собственного стопора. — Готова стать частью игры? — раздался его голос. Обманчиво мягкий, таящий в себе неизбежность. Катерина не ответила. Она шла за ним, ощущая, как стягивает ее со всех сторон.

***

Он стоял за ширмой — недвижимый, как идол, скрытый от глаз шумной толпы. Пространство вокруг дрожало от тяжелого гула: люд ревел, железная сетка ринга отсекала реальность, словно за ней начиналась другая жизнь — грубая, кровавая. К нему подошел Фараон. Без слов протянул бутылку — темное стекло, густая бордовая жидкость внутри, сгусток запретной силы. Сугияма принял ее, мельком бросив взгляд. — Все как всегда, — заметил Фараон, и его улыбка, пустая, скользнула, будто маска. Сугияма приподнял бутылку: — Ровно тридцать? — Половина. Смешано с протеином. Как ты предпочитаешь. Он кивнул и одним долгим глотком влил в себя содержимое. По венам разлилось обжигающее тепло. Казалось, сама сущность его тела загустела, напряглась, обострилась. Мысли очистились. Сила разрослась внутри, глухо давя все лишнее. Фараон наблюдал, не вмешиваясь. Только когда бутылка опустела, негромко сказал: — Еще не поздно остановиться. Это разрушит тебя. Сугияма обернулся. В его взгляде не было ни ярости, ни радости — лишь холодный разрез безразличия. — Не твое собачье дело, — отчеканил он. — Следи лучше за своей жизнью. Она, заметь, уже ускользает сквозь пальцы. Что-то мелькнуло во взгляде Фараона, но он смолчал. Сугияма шагнул в гул толпы. Чернь вспыхнула криками, но звук был для него глухой и далекий. Сетка ринга, натянутая, как петля, вбирала людские страхи и возбуждение. На ринге, скрючившись, лежал мужчина. Сугияма опустился на колено, достал из пояса ампулу — крошечный флакон фиолетового цвета. Бесцеремонно раскрыл мужчине рот и втиснул ее внутрь, захлопнув чрезмерной силой. Мгновение — ничего. Пространство застыло. Воздух загустел. Затем тело пронзило. Судорога согнула мужчину, прогнув его спину дугой. Анархичные движения вспыхнули одна за другой — хищные, судорожные, обесчеловеченные. Сугияма поднялся, не проявив ни сочувствия, ни интереса. Он смотрел на это так, будто наблюдал за отработанным ритмичным шагом. Все происходящее было не битвой и не игрой — оно было частью механизма, в котором кровь и боль — константа.

***

— Что он сделал? — ее голос дрогнул, но она все еще пыталась понять, что происходило здесь, в этом царстве теней, перед ее глазами. Кай напрягся, едва заметно сдвинув плечи, и взглянул на нее. Сугияма стоял в стороне, хладнокровно наблюдая за эффектом. Все в этом месте было рассчитано. И не было ни одного движения, которое было бы лишним. — Он дал ему живительную эссенцию. Не ту, что дается рядовым, чтобы пережить сутки без агонии — каплю. Это другое. Та, что переделана под конкретную эксплуатацию. Она действует на тело, но ценой. Ценой, которую большинство не осознает, пока не наступит момент расплаты. Впрочем, это неважно, потому что никто еще в этом месте не доживал до побочек, — он безрадостно усмехнулся. Катерина, не отрывая взгляда от происходящего на ринге, нахмурилась. Она пыталась понять, что за смысл скрывается в его словах. Это было сложно, но она не отступала. — Что-то вроде допинга? — предположила она, наблюдая, как тот выплевывает кровь, дрожащими руками поднимаясь на колени. Кай сдержанно покачал головой. В его голосе не было осуждения — скорее, усталость от того, что он знал об этом мире слишком много. — Допинг — это облегчение. Он поднимает на время. Делает сильным, но без настоящих изменений. Здесь же дело в другом. Эта эссенция не просто повышает выносливость. Она разрушает человека изнутри, но оставляет его с кожей, с телом, которое способно творить чудеса. Сила, как у животного, только ты не чувствуешь боли. И никаких слабостей. Бесчувственность к самому себе. Ты становишься машиной. Ты не ощущаешь, как твои мышцы разрываются, как ломаются суставы. Он следил за ее реакцией, видя, как она обрабатывает информацию. Такая маленькая и хрупкая. В своей потертой черной кепке, джинсах и тонкой кофте, с маской, опущенной до подбородка, она казалась человеком, который пытается разгадать то, о чем принято молчать, что стоит за невысказанными словами и недозволенными темами. — Это не просто химия. Это — пожирающая сила. Она съедает тебя изнутри, разрушая, пока ты веришь, что все под контролем. Сугияма всегда использует ее так, чтобы они не видели… Остервенелый крик прервал объяснения, заставляя их обратить внимание на ринг. Мужчина, стоящий напротив Сугиямы, ринулся вперед, исполненный обостренным бешенством, желанием вырваться из собственной слабости. Удар, который он нанес, казался не просто жестоким, а животным — без всякой мысли, без расчета, лишь инстинкт, сбивший его с толку. Он не целился, не проверял пространство, он просто бил, надеясь, что хотя бы один удар попадет. Кулак взметнулся в воздухе, озаряя пространство с потрясающей скоростью. В этот момент казалось, что пространство сжалось, и в нем осталась только сила удара, готовая извести все. Но Сугияма, словно вне хаоса, уже стоял рядом. Он перехватил руку противника, захватив запястье с такой мощью, что хруст, рев и скрежет зубов слились в единый звук. Суставы не выдержали — кость резко провернуло, и под неестественным углом кисть отлетела в сторону, вырванная, как бесполезная часть. Кровь хлестнула дугой, заливая Сугияму от шеи до локтя. Глаза его блеснули. Он медленно облизал губы, слизывая теплую кровь, до которой дотягивался язык — игриво, почти буднично. Сила его возрастала. Не от ярости — от вкуса. Противник оседал. Его удары становились бессмысленными — бешенство, неконтролируемое, пожирало остатки тактики. Он дергался, вырывался, но тело подчинялось не ему. Оно уже принадлежало беспросветности. Сугияма перехватил его снова, точно, хладно. Рывок — и мужчина взлетел. На миг — неподвижность в воздухе. Затем — падение. Глухой хруст костей под весом собственного тела. Как сломанная кукла, брошенная на пол. Кай стоял недвижно, как будто его вовсе не касалось то, что разворачивалось перед ним. Он наблюдал за расправой — не как зритель, а как человек, для которого подобное давно уже перестало быть из ряда вон. Насилие больше не вызывало в нем удивления. Только подтверждало простую истину: слабых ломают, тех, кто делает ставку на ярость — выбрасывают, как треснувшее стекло. А Сугияма — он просто делал то, что делал всегда. Без украшений. Без пауз. Без масок. Он даже не смотрел на Катерину, но чувствовал, как та замирает рядом, как будто воздух вокруг стал весомым. Ее пальцы мертвой хваткой вцепились в рукав. Она не пыталась притворяться. Даже не пыталась сопротивляться впечатлению. Она просто смотрела, как ломают человека, как превращают его в красную мешанину из крика, крови и бесполезного яростного дыхания. Ринг сотрясался от ударов. Сугияма не останавливался. Удары шли один за другим: ребра, грудная клетка, челюсть. Плоть лопалась. Что-то булькнуло внутри. Глаза противника закатились. В этом не было ни спешки, ни огреха — лишь методичная, почти хирургичесий садизм. И все. Катерина не была из тех, кого легко напугать. В ее жизни были травмы, были удары, были моменты, когда приходилось сжимать зубы и не показывать страха. Но сейчас… Сейчас перед ней была не просто драка. Это была демонстрация — того, как разрушают. Как превосходство не требует крика. Она не сводила глаз с ринга. Как плененная. На ринге лежал человек — или то, что от него осталось. Плоть на шее разорвана, лицо залито кровью, ребра деформированы, нога вывернута. Кровь растекалась под ним, впитываясь в грязный мат, как бессловесное посмертное признание. Сугияма отступил, не оборачиваясь. — Но… Как… — ее слова сбивались, и изумление окончательно овладело ею. — Ты сказал, что эссенция… Тогда как… — она терялась, бормоча бессвязно. Мысли срослись, утонули в том, что она увидела воочию. Он резко схватил ее за руку, впиваясь в кожу пальцами, и наклонился так близко, что его дыхание коснулось уха. Голос — тихий, почти ласковый — звучал, как заточенное лезвие, скрытое в шелке. — Ты не понимаешь, Катерина, — произнес он, и в этих словах не было ни капли утешения. — У него есть свои козыри. Даже если так — он может быть в стократ хуже без всяких эссенций. Он и есть животное. В человеческой оболочке. Не позволяй внешности и его словесному блеску обмануть тебя. Сугияме не нужно ничего, кроме крови, — он усмехнулся. Глаза его блеснули весельем, и он посмотрел на нее искоса. — Как, наверное, ты уже поняла. Она едва не задохнулась от его намека. Не потому что не поняла — наоборот, поняла слишком ясно. Но не решалась произнести вслух то, что действительно произошло. — Он не человек… — выдохнула она, и голос ее сорвался, едва затронув звук. Кай лишь слегка повернул голову. Его лицо не выражало ничего, кроме тени отстраненного, почти брезгливого понимания. — Нет, — произнес мужчина спокойно. — Он — точка, к которой приходят все, кто переоценивает себя. Ясуда знал — она не из тех, кто ломается на глазах. Ее шок пройдет, уступив место анализу. Понимание придет позже. Затем — принятие. А уже потом, отточено, она расставит все по местам, как фигуры на доске, готовясь к следующему ходу. Катерина поняла: в этом мире есть силы, перед которыми не выстоит ни вера, ни убежденность, ни иллюзия морали. Есть только жестокость. Без прикрас. Без оправданий. Только она — и тишина после.