Часть 7

Тем временем в Лондоне хаос обрёл имя, форму и волосы, которые в моменты волнения принимали цвет расплавленной лавы. Нимфадора Тонкс, новоиспечённый агент Отдела магических катастроф, не работала — она проживала каждую минуту с интенсивностью маленького, очень яркого взрыва. Её начальник, Кингсли, научился определять настроение стажёрки по оттенку её причёски. Радужные огнетушители, появившиеся на прошлой неделе, он воспринял как данность. Именно в один из таких дней, когда Тонкс пыталась доказать, что инвентаризация — это «квест по спасению артефактов от скуки», их путь лежал в подвальные хранилища. Пыль висела в воздухе густым саваном, а магические фонари мигали, словно в последний раз. — Профессор! Смотрите-ка! Её голос, звонкий и полный азарта, разрезал гробовую тишину архива. Римус Люпин, консультирующий Отдел по классификации опасных существ (сейчас это были «перенаселённые пикси-вредители из Корнуолла»), обернулся. Соблюдать дистанцию с Нимфадорой было всё равно что пытаться удержать солнечный зайчик — бесполезно и немного глупо. Она стояла, уперев руки в бока, перед громадной учётной книгой, страницы которой пахли плесенью и забвением. — 1984 год. «Неопознанный сферический артефакт, признаки спонтанной некромантии. Болгарский конфискат». А дальше — смотрите! — она торжествующе ткнула пальцем в следующую запись. — Перечёркнуто! И штамп: «Передано в Отдел Тайн по запросу О.Т.»! — Отдел Тайн много чего забирает, Тонкс, — мягко сказал Римус, надевая очки. Без них её сияющее лицо расплывалось, и это было… безопаснее. — Ага, но посмотрите на подпись! — она просунула палец под пыльную страницу, и её ноготь, сегодня цвета тёмного аметиста, указал на инициалы. — «И. Р.» Воздух в подвале стал ещё гуще. Римус замер. Игорь Ракоци. Инициалы, которые Сириус, уезжая, просил искать как отраву в колодце. — Тонкс… — он начал, и его голос звучал непривычно серьёзно. — Вы только что, возможно, нащупали главную нить. Её глаза расширились, а волосы, будто в такт восторгу, на секунду вспыхнули ослепительным золотом. В этот миг она была не неуклюжей выпускницей, а охотницей, учуявшей след. Они просидели в подвале до тех пор, пока тени не стали длинными и зловещими. Римус, привыкший к методичности, поражался её стилю — хаотичному, интуитивному, построенному на внезапных озарениях. Она не читала строки — она видела узор. И этот узор был мрачным: Ракоци, пользуясь доступом, систематически отправлял в небытие Отдела Тайн (а на деле — в свою тайную коллекцию) артефакты одной темы: сны, предсказания, прозрения. — Он воровал прямо из Министерства, — прошептал Римус, снимая очки и устало протирая переносицу. В тусклом свете его лицо казалось измождённым, но в глубине глаз теплился тот самый огонёк — острый, цепкий, мародёрский. — Это смело. И безумно опасно. — Значит, он не сбежал, — сказала Нимфадора, и её голос вдруг потерял всю свою лихорадочную весёлость, став взрослым и твёрдым. — Он ушёл в тень. С оружием. Профессор… это ведь очень плохо? — Очень, — подтвердил Римус. Он посмотрел на неё — на это пятно неукротимой жизни в мире пыли и старых кошмаров — и что-то в его строгой, учительской броне дало трещину. — И мы должны сказать об этом Сириусу. Как можно скорее.

Сириус вернулся через пять дней. Он появился в «Зачарованном эспрессо» не как хозяин, вернувшийся с триумфом, а как тень, насильно втянутая в свет. Загорелый, с новым шрамом на смуглой коже тыльной стороны ладони — свежим, розовым и злым. Но живой. Целый. Его глаза, встретившиеся с взглядом Марлин, были запавшими и полными такой усталости, что, казалось, он принёс с собой весь жар салоникского солнца, чтобы согреть какую-то внутреннюю, вечную зиму. Она не сделала движения, лишь отложила перо. Сердце, которое все эти дни било ровно и деловито, вдруг рванулось в горло, застряв там тяжёлым, горячим комом. Он тяжело опустился на стул, его движения были медленными, будто каждое давалось усилием. — Привет, — выдохнул он, и голос был хриплым от дорожной пыли и невысказанного. — Привет, — отозвалась она, и слово прозвучало тише, чем она хотела. — Как там твои кентавры? — Упрямы, как ослы, и горды, как… ну, как кентавры. Нашёл твоего «призрака». Не призрак. Человек. Скрюченный, жалкий. Платит за услуги не золотом, а… памятью. Вырезает куски чужой жизни и продаёт тем, кто хочет забыть. — Он показал на шрам. — Познакомился. Не понравились мы друг другу. Уполз, но имя оставил. «Сквозняк». И след — на север, в Италию. Он залпом выпил эспрессо, который Альфонсо поставил перед ним без слов, будто чувствуя бурю, что принёс с собой этот клиент. — А у тебя что? — спросил он, и его взгляд наконец сфокусировался на ней с такой интенсивностью, будто он хотел выпить и её тоже, чтобы утолить какую-то более глубокую жажду. И она рассказала. Не сухим отчётом, а сбивчиво, вставляя свои догадки, свой холодный страх, настигший её при мысли о смерти Эрнё. Потом передала сводку от Римуса — аккуратные заметки, на полях которых Нимфадора нарисовала маленькие, яростные молнии. Сириус слушал, не двигаясь. Лицо его становилось каменной маской, из-под которой проглядывало лишь ледяное пламя ярости. Когда она закончила, он откинулся на спинку стула и закрыл глаза, будто сила тяжести внезапно удесятерилась. — Значит, вот как. Ракоци — вор и поставщик. «В.» — заказчик с длинными руками и короткой совестью. «Сквозняк» — подручный палач и собиратель мелочёвки. А в центре… чья-то безумная попытка собрать паззл из будущего. — И мы не знаем, кто собирает, и зачем, — тихо добавила Марлин. — Но знаем, где искать щели в паззле, — он открыл глаза. В них не было усталости — только холодная, отточенная решимость. — Я свяжусь с людьми в Италии. А ты с нашими архивными «мышами» — Римусом и моей племяшкой — ищите всё, что министерство после войны пыталось забыть. Эксперименты, провалы, сумасшедшие теории о времени. Всё. — Ты думаешь, это как-то… отголосок Того-Кого-Нельзя-Называть? — спросила она, понизив голос до шёпота. Он помолчал, его пальцы барабанили по столу. — Нет. Его магия была иной. Живой, интуитивной, как чума. Это… технично. Холодно. Как если бы кто-то пытался построить машину для управления рекой времени, чтобы перенаправить её течение. — Он посмотрел на неё, и в его взгляде была тяжесть, которую она чувствовала физически. — Такая сила, Марлин… она может отменить не только битвы. Она может отменить случайные встречи. Разговоры в кофейне. Людей, которые… появились не там, где должны были. Он не назвал имён. Не нужно было. — Мы не дадим, — сказала она твёрдо, и это «мы» прозвучало не как слово, а как мост, брошенный через пропасть между двумя одинокими берегами. Уголок его рта дрогнул в подобии улыбки. — Чёрт. Я то забываю, что ты не с нами с первого класса. Вливаешься, будто всегда тут и была. — Это хорошо или плохо? — И то, и другое. Исключительно. — Он потянулся через стол и накрыл её руку своей — той самой, со свежим шрамом. Его ладонь была шершавой, горячей, и прикосновение было не вопросом, а утверждением. — Я вернулся. И наш договор, просто быть. Свободна завтра? Или без твоих заключений о ядах мир может остановиться? От его прикосновения по коже побежали мурашки, смешиваясь с тревогой и этим новым, сладким и опасным чувством. — Думаю, мир потерпит до послезавтра, — сказала она, и её собственные пальцы слегка сомкнулись под его ладонью. — Или мы как-нибудь потом наверстаем. — Отлично, — он убрал руку, но его взгляд продолжал держать её. — Тогда в семь. Куда-нибудь, где нет пыли, ядов и призраков прошлого. Обещаю только хорошее вино и, точно, моё общество. Он ушёл отчитываться перед начальством (кратко, уклончиво и с массой умолчаний), а Марлин осталась сидеть, глядя на тыльную сторону своей руки, где ещё жило эхо его тепла. Шрам на его костяшках был похож на новую строку в тексте его жизни — грубую, написанную кровью. И она, кажется, добровольно стала соавтором. Вечером, в тишине своей своего полупустого дома, она налила чаю, но пить не стала. Взгляд упрямо скользил к кухонному столу, к тому самому ящику. «Не вскрывай, если я вернусь». Он вернулся. Она вынула конверт. Пергамент был тёплым, будто хранил в себе отблеск того утреннего тумана. Она сломала печать. Внутри не было инструкций. Было письмо. Несколько строк, набросанных его размашистым, нервным почерком, который, казалось, торопился успеть. Маккиннон.

Если ты это читаешь, значит, я окончательно облажался. Лежу, скорее всего, в какой-нибудь салоникской канаве, превращённый в уличный фонарь или, что хуже, в скучного привидения. Тогда:

1. Не геройствуй. Всё отдай Джеймсу и Римусу. Они знают, что делать.

2. Все деньги Блэков теперь Гарри. Дом на площади — твой, если захочешь. В нём полно призраков, но я верю, ты с ними справишься. Ты сильнее, чем кажешься.

3. А теперь главное. Я сожалею только об одном — что у нас не было времени. Настоящего. Без этих чёртовых артефактов, расследований и всего прочего бардака. Просто времени. Чтобы быть. Я думал об этом, пока собирался. Думал о том, как пахнет твоя кожа — кофе и старой бумагой. И как ты смеёшься — тихо, будто про себя, но так, что этот звук остаётся внутри надолго.

В общем, если я мёртв — это чертовски несправедливо.

А если жив — давай исправлять эту несправедливость. С первой же свободной минуты.

С.Б.

Марлин прочитала. Потом ещё раз. Потом ещё. Буквы плясали перед глазами, сливаясь в одно пятно. В груди что-то перевернулось — не боль, а что-то острое, щемящее, невероятно нежное и одновременно яростное. Ярость — на него, за этот дурацкий, прекрасный, самоуверенный жест. Нежность — к каждому слову, к этой нелепой, смешной, смертельно серьёзной надежде, которую он вложил в конверт. Она подошла к камину. Пламя лизало поленья, предлагая быстрое и чистое решение. Поднять руку. Бросить. Превратить в пепел этот кусок безумной откровенности, как он и просил. Но её рука не поднялась. Вместо этого она вернулась к столу, достала из старого сундука шкатулку, где лежали письма родителей и её диплом из Дурмстранга. Аккуратно, будто кладя на хранение живую, хрупкую вещь, положила конверт внутрь. Он лёг рядом с прошлым, но для неё он был билетом в возможное будущее. «Если жив — давай исправлять эту несправедливость». Завтра в семь. У них было свидание. Не перемирие, не продолжение расследования. Начало. Начало того самого «настоящего времени», которое он так хотел выкрасть у судьбы. И она, к своему собственному удивлению, была готова стать соучастницей этого преступления.