Часть 6

Суббота в Годриковой Впадине выдалась не просто ветреной — она была пронизана тем, тоскливым ветром, что гуляет по пустым улочкам и завывает в трубах заброшенных домов. Поместье Маккиннонов, стоявшее по соседству с ухоженными, дышащими жизнью домами, казалось не просто старым. Оно выглядело затравленным. Его покосившиеся ставни напоминали прикрытые глаза, а серая черепица крыши, местами обвалившаяся, открывала чёрные дыры, похожие на раны. Марлин стояла у калитки, сжимая в кармане плаща холодные ключи, и чувствовала, как внутри всё сжимается в ледяной ком. Это был не страх. Это было глухое, знакомое сопротивление — как перед прыжком в ледяную воду. Она видела дом каждый день в лондонской квартиры на старом фото, но здесь, вживую, от него веяло не воспоминаниями, а забвением. Эту гнетущую тишину нарушил Джеймс Поттер, ворвавшийся на участок с энтузиазмом урагана. В его потрёпанных рабочих робах и с горящими глазами было что-то от мальчишки, готового на самую безумную авантюру. — Так! — возгласил он, указывая своей палочкой в сторону крыши. — Структурный анализ показывает, что лучший друг гнили — контролируемая имплозия! Берём дубовое семя, аккуратно направленный разряд, и бум! Новая крыша растёт прямо на глазах! Гриб, конечно, будет небольшой, но атмосферный! — Он собирается взорвать моё наследство, чтобы вырастить дерево? — глухо спросила Марлин у Лили, которая стояла рядом с двумя кружками дымящегося чая. — В его мире это звучит логично, — вздохнула Лили, протягивая ей кружку. — Но не волнуйся. У нас есть тайное оружие. Здравый смысл в чёрном. Этим «здравым смыслом» оказался Сириус. Он появился из-за угла дома, не в рабочей робе, а в простой чёрной водолазке и потертых джинсах, закатанных до лодыжек. На его лице не было мальчишеского задора Джеймса — только сосредоточенная, практичная оценка. Он даже не посмотрел на них, устремив серый, аналитический взгляд на стропила, виднеющиеся сквозь дыры. А потом ушел сразу наверх оценить все изнутри. — Падаем! — вскоре донёсся сверху тонкий, но бодрый голосок. На самом краю чердака, цепляясь за балку, висел Гарри, а рядом с ним, крепко держа мальчика за пояс, стоял Сириус. — Мы не падаем, — спокойно, почти лениво ответил Сириус. — Мы проводим тактильную инспекцию. Если же кто-то и упадёт, то твой отец. У него есть талант приземляться на что-нибудь мягкое. Обычно на свои гениальные идеи. — Бродяга, у меня отличный слух! — крикнул снизу Джеймс, но уже без прежней уверенности. Марлин, преодолевая сопротивление собственных ног, поднялась по скрипучей лестнице на чердак. Воздух здесь был густым, сладковато-горьким от пыли, старой древесины и забытых трав, которые когда-то сушили под крышей. Сириус стоял у слухового окна, и луч солнца, пробившийся сквозь облако пыли, выхватывал его профиль — резкий, задумчивый, отчуждённый от общего веселья внизу. — Ну что, вердикт? — спросила она, и её голос прозвучал громче, чем нужно, в этой давящей тишине. — Подписываем смертный приговор крыше? Он обернулся. В его глазах не было ни веселья, ни сарказма. Была работа. — Только если ты готова предоставить детальный отчёт о летальных свойствах падающих стропил и противоядие от последствий энтузиазма твоего нового друга, — он кивнул в сторону окна, за которым был слышен спор Джеймса и Лили. — Но, думаю, можно обойтись меньшим кровопролитием. Гниль локализована. Нужна замена и усиление. Ты будешь ассистировать. — Я думала, моя роль — это стоять внизу и говорить «я же предупреждала», когда всё рухнет. — Эту роль уже заняла Лили, — уголок его губ дрогнул. — А мне нужны твёрдая рука и ум, который не предлагает выращивать крыши из семян. Подашь ту штуку, что похожа на скобу? Работа захватила её, против всех ожиданий. Сначала она просто подавала инструменты — волшебные и нет. Потом — заклинания, которые он называл чёткими, отрывистыми командами. Сириус не взрывал. Он резал, точными, выверенными движениями палочки, удаляя сгнившую древесину. Новые балки он не выращивал из ничего, а трансфигурировал из припасённых здоровых брусьев, вплетая их в старую структуру с хирургической точностью. Это был не грубый ремонт, а реставрация. Уважительная. И тогда она, почти неосознанно, предложила своё. Старое венгерское заклятье консервации, которое не укрепляло, а «усыпляло» древесину, останавливая тление. Маленькую руну стабильности, которую нужно было начертить пальцем прямо на свежей балке. — Попробуй, — просто сказал Сириус, отступив и наблюдая. Она начертила руну. Древесина под её пальцем слегка дрогнула, и едва уловимое свечение пробежало по волокнам, сливаясь с его собственной магией. Эффект был мгновенным — балка встала на место с тихим, довольным щелчком, как ключ в замке. — Работает, — констатировал он, и в его голосе прозвучало нечто вроде уважения. — Продолжай. Они больше не разговаривали. Общались жестами, взглядами, кивками. Шум снизу — смех, крики Гарри, наставления Лили — отдалился, превратился в фон. Существовал только этот пыльный чердак, скрип старого дерева, запах свежей смолы и сосредоточенное лицо человека рядом, на котором она поймала себя, когда он, напрягаясь, держал тяжёлую балку, а её заклинание «скрепляло швы». — Неплохо, — выдохнул он, не глядя на неё, мускулы на его руке играли под тонкой тканью водолазки. — Для теоретика по ядам. — А ты… неплох, — ответила она, чувствуя, как от напряжения дрожат её собственные руки. — Для бюрократа за столом. — О, ты ещё не видела, на что я способен, когда мне действительно надо что-то починить, — в его голосе вновь прорвался тот старый, дерзкий вызов, и заклинание вспыхнуло ярче, намертво схватывая дерево. Когда они спустились вниз, покрытые слоем пыли и паутины, но с странным чувством глубокого, молчаливого удовлетворения, на заросшей лужайке уже кипела жизнь. Приехал Римус, и на нём, кажется, впервые за все время их знакомства, был яркий свитер. И рядом беспокойное пятно, — Нимфадора Тонкс. Её волосы сегодня были цвета расплавленной меди, а на щеке красовалась полоса чего-то маслянисто-чёрного. — …и тогда профессор Люпин сказал: «Тонкс, если вы направите струю из этого чайника на архивные полки, мы получим не тушение, а магическую пасту!» — взахлёб рассказывала она Джеймсу. — Но я перенаправила импульс через отражение от заклинательного щита, который он же и поставил! Получился фонтан! Немного… горизонтальный. — Он затопил канцелярию отдела порчи, — сухо добавил Римус, оттирая платком сажу с её мочки уха с таким сосредоточенным видом, будто это была важнейшая магическая процедура. — Но огонь, да, потушили. Эффективно. — Командная работа! — сияя, заключила Тонкс и, заметив Гарри, моментально превратила комок земли у своих ног в прыгающего розового зайца с фиолетовыми ушами. Лили раздавала всем куски ещё тёплого яблочного пирога. Джеймс хвастался своим «защитным куполом» над палисадником, который от малейшего ветерка издавал нежный, похожий на колокольчики звон. Было шумно, тепло, по-домашнему нелепо. И Марлин, стоя по колено в бурьяне с тарелкой в руках, вдруг осознала, что не чувствует себя здесь чужой. Она чувствовала себя… на месте. Сириус опустился на обветшавшие ступеньки крыльца её дома, отломил кусок пирога. Она села рядом, не ближе, чем нужно, но и не дальше. Их плечи почти не касались. — Ну вот, — сказал он, глядя на отремонтированную, пока ещё голую крышу. — Уже не так страшно? — Ещё как страшно, — честно ответила она. — Но теперь… это мой страшный дом. С моей, нашей, новой крышей. — Приживаешься, Маккиннон, — он сказал это не как упрёк, а как констатацию. Почти с одобрением. — Не слишком быстро, надеюсь. — Достаточно быстро, — он отпил чая из кружки Лили. — Я всегда ненавидел медленные процессы. Их тишину взорвал взрыв смеха. Нимфадора, пытаясь показать Римусу новый трюк с окраской дыма от костра, чихнула от попавшей в нос золы. Дым клубящейся, изящной спиралью взмыл вверх и сложился в почти фотографически точный портрет самого Римуса. Не уставшего профессора, а того, каким он был, наверное, в их школьные годы — моложе, без глубоких морщин у глаз, с призраком улыбки. И под ним, клубясь, сложились слова: «Лучшему… наставнику». Всё замерло. Даже ветер стих. Потом Джеймс фыркнул. Лили прикрыла рот рукой. Гарри зааплодировал. А Римус… Римус стоял, уставившись на дымящийся портрет, и на его щеках горел такой румянец, какого Марлин у него ещё не видела. Он посмотрел на Нимфадору, которая застыла в ужасе, вся пунцовая под слоем сажи. И в его взгляде — усталом, привыкшем от всего отгораживаться, — вдруг мелькнула такая беззащитная, такая человеческая неловкость и… тепло. Он кашлянул. — Э… изобретательно, мисс Тонкс. — Это само получилось! — выпалила она. — Дым… он личность! — Видишь? — Сириус наклонился к Марлин, и его плечо, наконец, коснулось её плеча — твёрдо, по-дружески, по-свойски. — Абсолютно ничего не меняется. Тот же благословенный хаос. Только состав участников… расширяется. И Марлин смотрела. На смех. На дружбу, прошедшую через войну и тюрьму. На зарождающееся, нелепое и прекрасное чувство между профессором и его неуёмной бывшей ученицей. На свой дом, который больше не смотрел на неё пустыми глазницами окон. Она чувствовала тепло через ткань свитера, вкус корицы и яблок, и странное, щемящее чувство дома. Не там, где ты родился, а там, где тебе больше не нужно объяснять, кто ты и зачем пришёл.

Когда стемнело и все разошлись, Марлин осталась. Не из чувства долга, а потому что хотела побыть одной с этим новым старым местом. Она проверяла заклятья на крыше, когда услышала шаги. Сириус шёл через заросший сад, неся две кружки, от которых поднимался пар. — Глинтвейн, — сказал он просто, протягивая одну. — От Лили. Говорит, прочищает лёгкие от строительной пыли и… прочего. Она приняла кружку. Их пальцы соприкоснулись на мгновение — оба шершавые от работы, тёплые. Они стояли на пороге, глядя, как первая роса ложится на траву, а линии крыши с становятся синими на фоне звёздного неба. — Спасибо, — наконец произнесла она. Тише, чем планировала. — Не только за крышу. — Взаимно, — он отпил, и его лицо в отблесках света из окон домов казалось уставшим, но спокойным. — Я завтра уезжаю. В Салоники. По следу Ракóци. Укол. Резкий и неожиданный. Не страх, а та самая тревога, что будила её по ночам в Будапеште, вдруг снова подступила. — Осторожно там, — выдохнула она, глядя не на него, а на звёзды. — Всегда, — он усмехнулся, но в усмешке не было самонадеянсти. Была усталая привычка к риску. Потом он замолчал, будто собираясь с мыслями. — Марлин. Когда вернусь… Может, сходим куда? Не по делу. Не в кофейню. Просто… чтобы пойти. Никуда конкретно. Он посмотрел на неё. И в этом взгляде не было ни намёка, ни игры. Была просьба. Честная и потому пугающая. Она посмотрела на него — на этого человека со шрамом у виска, который чинил её дом, боялся пустоты и умел так смеяться, что заражал всех вокруг. Который уезжал навстречу опасности и просил у неё свидания без причины. — Да, — сказала она, и слово вышло твёрдым, ясным. — Когда вернёшься. Просто чтобы пойти. Он кивнул, один раз, коротко, как будто ставя точку в важном договоре. Допил глинтвейн, поставил кружку на ступеньку. — Тогда договорились. — Договорились, Сириус. Он повернулся и зашагал прочь, его тень длинной и острой полосой легла на расой покрытую траву. Марлин не пошла за ним. Она осталась стоять на пороге, чувствуя, как жар от кружки согревает ладони, а на языке остаётся вкус вина, апельсина и обещания. Отъезд на следующее утро был будничным и оттого ещё более тревожным. Он появился на рассвете, когда туман стелился по Впадине, как молоко. Вручил ей бумажный пакет, пахнущий маслом и миндалём. — Круассаны. Чтобы ты не забыла, каков на вкус нормальный завтрак. И… это. «Это» оказалось плотным конвертом из пергамента, запечатанным воском с оттиском не министерской печати, а чего-то абстрактного, похожего на пёсью звезду. — На всякий случай, — он сказал, не глядя ей в глаза. — Инструкции для Джеймса и Ремуса. И кое-что… для тебя. Не вскрывай, если я вернусь живым и с целыми костями. А то придётся умирать от стыда вдогонку. — Ты специально собираешь коллекцию поводов для смущения? — спросила она, и голос предательски дрогнул. — Похоже, что да, — он наконец поднял на неё взгляд. Утренний свет делал его лицо моложе и беззащитнее. — Веди себя благоразумно. И пригляди за Джеймсом. Уверен, он уже мечтает пристроить к твоему сараю взлётную полосу. — А ты… будь осторожнее, чем обычно. Хотя бы на процент. Он кивнул, замер на мгновение — и в этот миг ей показалось, будто весь мир затаил дыхание. Но он лишь сжал её плечо быстрым, крепким движением, повернулся и растворился в тумане без звука. В доме воцарилась тишина, теперь уже не враждебная, а полная ожидания. Марлин спрятала конверт в самый дальний ящик кухонного стола, под пачку старых конвертов. «Не вскрывай, если я вернусь». Театрально. Сентиментально. Совершенно в стиле Сириуса Орина Блэка. И чтобы заглушить тишину, она погрузилась в архивы Эрнё с яростью, которой сама от себя не ожидала. Его каталоги были лабиринтом, а его пометки — шифром. Но она разгадывала коды, находя среди записей о ядовитых мхах и редких сплавах то, что искала. Предметы прорицания. Многие были помечены крошечным, изящным символом — глазом, пересечённым трещиной, похожей на молнию или разрыв. А потом она нашла её. Запись в каталоге за 1983 год, рядом с «Зерцалом Искажённой Правды»: «В. запросил. Отказано. Слишком опасен даже для моей коллекции. Риск самоподдерживающегося пророческого контура — разум пользователя может быть захвачен в петлю предвидения». «В.». Инициал всплывал снова и снова. Всегда с запросом на самое тёмное, самое нестабильное. Эрнё отказывал. Но в последнем томе, за год до его «случайной» смерти от сердечного приступа, стояло: «В. настаивает. Предложил неотразимый обмен. Вынужден рассмотреть. Встреча назначена на ноябрь.» Предмет — «Сердцевина сна Кошмара». После этой записи он больше не упоминался. Он исчез. Марлин откинулась на спинку стула, и холодный ужас, знакомый и острый, пополз по спине. Это уже не было абстрактным расследованием. «В.» добился своего. А Эрнё… умер. Слишком вовремя. Она писала Сириусу. Сухие, лаконичные отчёты: «Нашла следы «В.» в каталогах. Отказывал, но под конец сдался. Предмет — «Сердцевина сна». Исчез. Эрнё умер вскоре после». Ответ приходил с задержкой, будто из другой реальности: «В Салониках. Место кражи когтя. Ритуальный круг, старый, но следы свежей крови и золотой пыли. Местные шепчут о «призраке, покупающем видения». Ищу призрака. Всё спокойно.» «Всё спокойно». Она не верила ни единому слову. Тишина в доме Маккиннонов стала иного рода — напряжённой, звенящей, как струна перед ударом. И она ждала. Не только его возвращения. Ждала, когда в эту тишину ворвётся буря.