Всё по-твоему

      Среди гробовой тишины разносится этакое цоканье из-за чьих-то шагов. Быстрых и чуть нервных. Вперёд и обратно. Тихие вздохи и следующие за ними выдохи. И так уже в течение получаса, если не больше. Виновница всех этих звуков наконец вглядывается в собственное отражение. Неаккуратно уложенные волосы чуть выше плеч пепельного цвета. Глаза, по цвету схожие с чем-то вроде болотистого цвета. Очки, что сейчас в нервах приходится регулярно поправлять. И кожа, что, кажется, стала заметно бледнее, чем обычно.       Достаёт из кармана куртки что-то вроде удостоверения. Всё прекрасно помнит и знает о себе, но скуки и некоторой тревоги, лишь бы хоть как-нибудь убить время, всё равно заглядывает во внутрь и читает всё, что только может быть там про неё написано. Нина Горланова. Всматривается в собственное фото. Как же давно его делала-то. Столько времени работает уже в отделе по делам одарённым, что даже стала забывать, сколько именно лет прошло.       И от последней мысли на автомате вспоминает про причину своего беспокойства. Последняя проваленная миссия. Чересчур много последствий и жертв. Из-за чего голову заполоняют сомнения об увольнении. Ведь от новых заданий уже отстранили. Значит, и прогнать запросто могут. А работа ей нужна. Ой как нужна. Посему Нина и морально настраивается, дабы биться за место почти что любой ценой. Даже если придётся перейти какую-нибудь из черт.       В голове невольно начинает всё плыть и показывается гадкая пелена перед глазами, отчего прийти в себя выходит только в момент, когда по столу хлопает папка. Поначалу даже не особо вслушивается в сказанные слова своим старшим, Константином Симоновым. За все годы работы здесь из раза в раз подмечает его регулярный вид с иголочки и спокойный тон, в котором время от времени проскальзывают нотки некоторой строгости. — Так, Нин, дела у тебя, мягко говоря, не прекрасны — от его вздоха Горлановой хочется закопаться самой, — Сама всё понимаешь. От работы в команде тебя уже отстранили, да и одиночные задачи не сильно хочется тебе доверять. — Значит, увольнение? — пытается догадаться, к чему именно ведёт старший. — Пока нет, — эти уклоны головой смущают всё больше, — Помнишь инцидент с тем подростком, которого пытали в Японии?       Пытается прокрутить в голове всё, что когда-то слышала о том случае. Около года назад. Девочка из какой-то влиятельной семьи, кажись. Отец, который невесть зачем связался с одной из преступных организаций и вляпался в настолько отвратительную ситуацию с теми людьми, что исход был очевиден — похищение ребёнка и последующие пытки с целью выбить необходимую информацию. Так ещё и мучителем оказался невероятно жестокий член той организации, отчего оставалось удивительным, как после подобных пыток та девчонка, в принципе, живой-то осталась. — Это про дочь того идиота, который при конфликтах с одной из самых опасных организаций додумался привезти свою семью в Йокогаму и, как последний кретин, понадеялся, что ничего плохого не произойдёт, а оно взяло и случилось? — недовольно процедила девушка. — Выражения, Нина, — от этого замечания еле сдерживается, лишь бы не закатить глаза, — Сказано грубо, конечно, но верно. — И? Какая именно взаимосвязь? Люди из российского отдела всё равно отыскали её уже после того, как всё произошло, и, по факту, просто передали девочку родителям. — По всей видимости, то, что её тогда спасли люди из отдела, произвело на неё сильное впечатление, — в душе селится какое-то гадкое предчувствие с подвохом, — И, видимо, с того момента она загорелась желанием работать в отделе. Не сказать, что у неё хорошая подготовка, поэтому нужен кто-то, кто будет её учить и..       Прекрасно понимает, к чему этот разговор ведёт. И никак не хочет подобного слышать. Стать этакой нянькой для какого-то там подростка. Так ещё и для кого, собственно? Для какой-то откровенной дуры, которой один раз в жизни не хватило острых ощущений, и она решила напрашиваться на неприятности до последнего? Сумасшествие чистой воды. Или это какие-то странные причуды золотой молодёжи, рождённой с ложкой во рту? В любом случае ни один из вариантов Горланову никак не устраивает, отчего и раздражительность в голосе становится труднее подавлять. — Вы хотите, чтобы я была нянькой для шестнадцатилетки? — нервно смеётся. — Бросьте, ну, правда.. Я с детьми работать не умею. И неужели никого другого нет? — Во-первых, ей семнадцать, — мысленно готовится к очередному выговору, — Во-вторых, не нянькой, а кем-то вроде наставника. У тебя теперь свободного времени полным-полно. Вот и потрать его на подрастающее поколение. Тем более, разница в возрасте у вас не такая и большая. Пять лет всего, — следит за тем, как он нервно трёт переносицу, — Помогаешь ей встать на ноги, учишь всему, по ситуации вместе берёте миссии. Когда она наберётся опыта и будет готова либо к одиночным заданиям, либо к переводу в отряд, — ты тут же возвращаешься к своим, — хочет что-нибудь сказать, но не дают вставить и слова, — Или отказываешься и прямо сейчас сдаёшь пропуск с лицензией — и с вещами на выход.       Выходит только скрежетать зубами. Терять работу никак не хочется. Да и нельзя. Нащупывает на шее небольшой медальон в формы сердца, если открыть который — будет видна фотография. Девочка, внешне очень похожая на саму Нину. Правда, сильно младше. Младшая сестра. Только ради неё и продолжает работать. Ведь иначе жить-то не на что. А зарабатывать, как раньше, откровенно подло и гадко, больше ни за что в жизни не захочется. Отчего опрокидывается на спинку стула, прежде забрав со стола папку и готовясь сказать заветные слова. — Хорошо, — у Горлановой настолько тяжёлый вздох, что, как кажется, под его весом сейчас что-то, да рухнет, — Я беру её на себя. — Замечательно. Знаешь, я, правда, очень люблю, когда подчинённые так легко находят со мной общий язык. — Ну, оно заметно, — хмыкает и жмёт плечами, — Как это чудо хоть зовут-то? — Агриппина Васильева, — от услышанного имени слегка удивляется, — И, кстати, ей бы не помешало поменять документы. На всякий случай, чтобы больше подобных случаев, как тогда, не происходило. Разрешение на это есть. — Да я бы сама с таким именем жить не смогла, — усмехается, качая черепной коробкой, — Кого-то родители явно не любят.. «Умоляю, ради всего святого, дай мне сил на это..», — размышляет Нина, начав изучать нужные документы.

***

      Осматривает эту новенькую. Длинные светлые волосы, которые, кажется, никак не уложили, отчего те были весьма взъерошенными. Выразительные глаза, схожие по цвету со скошенной травой и с несколькими вкраплениями чего-то изумрудного. Лицо у неё приятное. Только будто бы вся зажатая какая-то. В глаза неожиданно бросается слой тоналки, которым, по всей видимости, пытаются перекрыть шрамы, часть из которых всё равно остаётся заметной. И руки. Чуть кривоватые ногти, что ранее были вырваны и, скорее всего, ещё не сумели до конца нормально отрасти.       Иногда переводит взгляд на документы. Рядом с именем и фамилией замечает и дату рождения девочки. Седьмое июня. В голове что-то щёлкает. Пытается соотнести сегодняшнее число с днём из файлов. И наконец осознает, что промежуток-то совсем маленький. Значит, дожидалась дня рождения, и как только стукнуло семнадцать, решила уйти из дома чуть ли не сразу же. При живых родителях. При крове над головой. И наверняка при деньгах, которые бы точно были, останься она с семьёй. А всё равно ушла. Всё это звучит для Нины странно. Как несусветная глупость, чтобы пойти на которую, нужно быть либо тупым, либо без трезвой головы на плечах. И так ещё непонятно же, что в этой светловолосой макушке сидит-то больше. — Приве-ет? — пытается начать разговор первой. — Давай по порядку. Меня зовут Нина Горланова, и в ближайшее время я вроде как несу за тебя ответственность, — чуть было не теряется окончательно, но успокаивается от тихого кивка в свой адрес, — Надо тебе документы сделать, и.. — бросает взгляд на её сумку с вещами. — И гардероб поменять. В этом работать неудобно будет, — видит, как её собеседница опускает глаза вниз, как провинившаяся школьница, — Только не говори, что у тебя денег нет.. — обречённый вздох, — Ладно, решим. Пока будешь что-нибудь из моих вещей брать. — Спасибо.. — стала внимательно наблюдать, как старшая что-то старательно искала в шкафу, — Костюм?       Для светловолосой такая одежда будто бы чужая. Инородная даже. Ведь Васильеву так одеваться не учили. Как сказали бы родители, неженственно. И без нежностей, к тому же. Но ведь их тут в любом случае нет, не так ли? Да и ушла же она в том числе из-за того, чтобы больше не зависеть от миллиона тонкостей, заскоков и всяких правил. И, тем более, костюм — так или иначе, одежда закрытая. И цвет у него тоже тёмный. Значит, и внимания привлекать к себе не будет. И её саму больше никто тоже не тронет.. как тогда.. — А? Ну, да-а? — Нина никак не понимает, с чем именно связана такая реакция. — Как-то давно покупала, но мне особо не шло. Но, может быть, на тебе по-другому смотреться будет, — передаёт ей вещи, — Всё равно фотографироваться на документы придётся. И подумай тогда над новым именем. А то по твоему взгляду видно, что мыслей у тебя ноль.       Наконец примеряет одежду. Косо поглядывает на саму себя в зеркало. Непривычно. До невозможного. Но всё равно нравится. Чертовски сильно нравится. Словно специально для неё одной. Будто бы именно то, чего столько времени никак не доставало. А теперь оно есть. Отчего и в зелёненьких глазках впервые загораются искры с этаким воодушевлением и своеобразным огнём, что никогда раньше в душе-то и не было. Единственное — только чуть злится, что не может разобраться с этим идиотским галстуком, все попытки завязать который из раза в раз заканчиваются какими-то неправильными и даже глупыми узлами. — Давай помогу, — старшая качает головой и так мастерски разбирается с этой непослушной частью образа, — И выглядит не так уж плохо.. — Он такой крутой.. — завороженно шепчет, а потом на пару секунд замолкает и задумывается о чём-то. — Дарья.. — Чего? — до Горлановой не сразу доходит сказанное слово. — Моё имя — Дарья, — говорит уже заметно твёрже, — Даша.. Меня зовут Даша.. — слабо двигает уголками губ в попытке улыбнуться и заодно взъерошивает и так непослушные волосы.       Нина наблюдает за реакцией младшей с таким неподдельным удивлением и, к тому же, непониманием. Это до чего нужно довести человека, чтобы он так по-странному пытался порадоваться костюму, взъерошенным волосам и новому имени? Даже жутковато немного. Однако почему-то совсем по-глупому заставляет улыбнуться уже саму Горланову, которая почти успела забыть о собственных размышлениях, что были до. — Скажи, а тебе острых впечатлений в жизни не хватило, да? — наконец вспоминает и так по-дурному озвучивает мысли вслух. — Что? — вот теперь не понимает уже Даша. — Ну, тебе не хватило того, что тебя год назад пытали? Ещё раз захотелось наткнуться на подобное? Жить дома в безопасности вообще желания нет?       Внутри Васильевой всё съеживается. Голову чуть было не заполоняют навязчивые воспоминания, что за промежуток в год так никуда и не делись. И сейчас её пытаются поддеть. Так нагло и гадко. Лезут в самое сердце. Самую душу. Ещё и отчитывают. Так, будто бы знают о ней хоть что-то. Как тогда из неё выпытали всё, что можно. Как сильно она боялась и выла от чудовищной боли. Умоляла отпустить. Всячески унижалась перед своим мучителем. Как её возвращению домой никто из близких особо рад и не был. Как всё это время её осуждали и чуть ли не ненавидели за рассказанную информацию тому мафиози. Ни черта из этого эта старшая не знает. Хочет разозлиться и накричать на неё. Но не может. Потому что ругаться и хоть как-то нормально выпускать эмоции не умеет. Отчего в немой обиде только поджимает слегка подрагивающие губы. — Это не твоё дело.. — единственное, что вылетает у Даши изо рта. — Я просто хочу помогать другим, чтобы такого больше не случалось.. — Но оно всё равно будет, — хмыкнула Нина, — Разница только в том, что ты будешь продолжать влипать в неприятности. — Значит, я больше не позволю ни одному уроду меня тронуть.. — ещё немного, и, кажется, начнёт шипеть, — И вообще ты.. — Воу, можешь ещё и нахер меня пошлёшь? — нервно усмехнулась, после наблюдая, как ей попытались выкинуть неприличный жест. — Это указательный пальчик, а не средний, золотце. — Ид-ди н-нахер!       Пытается выкрикнуть и тут же закрывает рот руками, затем будто бы собираясь ударить себя по губам. Даша ведь не ругается. Потому что неприлично. Потому что так её не учили. И не воспитывали. Потому что дома могли сделать выговор за какую-нибудь глупость, которая к ругательствам никакого отношения не имела, но, по чьему-нибудь мнению, звучала некрасиво, отчего и произносить её было нельзя. А тут же дело совсем иное. Не просто как-нибудь выругнулась. А позволила мату вылететь из её рта. Ещё и с такой лёгкостью. Пробует сложить в голове мысль, что впервые в жизни проматерилась. И ужасается. Ну, уж нет. Да это же невозможный стыд. Стыд и позор. — Ты чего вся скрючилась-то? — голос пепельноволосой возвращает в реальность. — Если что, я, наверн.. — Приличные люди не ругаются, — коротко прошептала она. — Значит, я к приличным не отношусь, и теперь тоже, кстати, — тут же готова прибить себя за вторую часть сказанного, — Короче, давай так. Я действительно немного разошлась, и в большой степени мне, в общем-то, плевать, кто ты, зачем и почему. — Здорово? — Ни тебе от меня никуда не деться, ни мне — от тебя. Поэтому договоримся о правилах, чтобы каждая из нас получила то, чего хочет, — начала загибать пальцы, — Во-первых, мы не обсуждаем прошлое друг друга. Никак. Во-вторых — ты во всём слушаешься меня. Без исключений, условностей и возражений. И делаешь всё то, что я скажу и когда скажу. Ясно? — только положительный кивок в ответ. — Повтори. — Ты — главная. — Замечательно. «Хоть бы с ней сработаться..» — проносится одна единственная мысль на двоих.