Рана

Прошло два дня. Крепкое тело Элиаса, привыкшее к лишениям и быстрым исцелениям, брало своё. Лихорадка отступила, оставив лишь тянущую боль в боку и бледность на скулах. Утро выдалось морозным и ослепительно ярким. Снег, выпавший во время бури, укрыл двор монастыря толстым белым ковром. Элиас, облаченный в простую серую рясу послушника, которая была ему коротка в рукавах и непривычно тесна в плечах, толкнул тяжелую дубовую дверь и впервые вышел наружу. Он замер на пороге, невольно зажмурившись от яркого света. Двор, до этого живший своей размеренной жизнью, внезапно затих. Брат Томас, тащивший охапку дров, остановился и нахмурился. Двое молодых монахов у колодца перестали тянуть цепь и уставились на пришельца. Элиас в полный рост представлял собой пугающее зрелище. Высокий, широкоплечий, с лицом, на котором застыло выражение вечной настороженности, он казался инородным телом в этом мирном месте. Его сутулость исчезла — инстинкт воина заставлял его держать спину прямо, оценивая высоту стен и расположение входов. В этот момент из трапезной вышла Агнес. В руках она несла корзину с чистыми холстами. Увидев Элиаса, она остановилась, и на её лице промелькнула робкая улыбка, смешанная с изумлением. Она знала, что он велик, но сейчас, когда он не лежал беспомощно на кровати, его рост казался ей почти сверхъестественным. Она направилась к нему, её шаги были легкими и быстрыми. — Вы вышли! — воскликнула она, подойдя ближе. Ей пришлось сильно закинуть голову назад, чтобы встретиться с ним взглядом. Солнце золотило её ресницы, и она щурилась, глядя на него снизу вверх. Рядом с ним она казалась совсем тонкой, как молодая березка рядом со старым, избитым штормами дубом. — Свежий воздух лучше любого отвара, сестра, — голос Элиаса прозвучал низко, вибрируя в морозном воздухе. Он заметил, как Брат Томас бросил дрова и тяжелой походкой направился в их сторону, явно недовольный тем, что «волк» подошел так близко к Агнес. — Вижу, ты уже на ногах, — пробасил Томас, вставая между ними. Он был крепким мужчиной, но даже он был на полголовы ниже Элиаса. — Раз силы вернулись, значит, пора их тратить на благо обители. Бог не любит бездельников, особенно тех, кто ест наш хлеб. Элиас медленно перевел взгляд на монаха. В его глазах на мгновение мелькнул холодный блеск, от которого Томас непроизвольно сжал кулаки. — Я готов к работе, — коротко бросил ассасин. — Хорошо, — Томас ткнул пальцем в сторону дровяного сарая. — Там лежат стволы старого ясеня. Их нужно расколоть до заката. Агнес, иди по своим делам, не мешай человеку искупать грехи трудом. Агнес на мгновение замешкалась. Она видела, как Элиас едва заметно поморщился, когда сделал шаг — рана еще давала о себе знать. Она подошла к нему почти вплотную, игнорируя предостерегающий взгляд Томаса, и тихо сказала: — Не перетруждайтесь, Элиас. Ваши швы еще могут разойтись. Она стояла так близко, что он снова почувствовал запах мяты и свежести. Её голова едва доставала ему до плеча. В этом огромном, холодном мире монастыря она была единственной, кто смотрел на него без страха. — Я справлюсь, — ответил он, и в его голосе впервые прозвучало нечто похожее на благодарность. Он развернулся и пошел к сараю. Монахи расступались перед ним, провожая его тяжелыми взглядами. Элиас знал, что за ним следят десятки глаз, но чувствовал он только один взгляд — теплый и обеспокоенный взгляд девушки, которая всё еще стояла посреди двора с корзиной в руках. Элиас взял в руки колун. Тяжелый инструмент казался в его пальцах почти невесомым, словно игрушка. Брат Томас, прислонившись к дверному косяку сарая, скрестил руки на груди, собираясь поглумиться над неуклюжестью «городского гостя». Но глумиться не пришлось. Элиас двигался с пугающей эффективностью. Он не просто бил по дереву — он видел трещины в волокнах еще до того, как сталь касалась коры. Каждый замах был выверен до миллиметра. Удары звучали сухо и ритмично, как выстрелы: хрясь, хрясь, хрясь. Тяжелые ясеневые чурбаны разлетались надвое, будто были сделаны из сухого сыра. Томас выпрямился, его челюсть невольно отвисла. Он сам был сильным мужчиной, но в движениях Элиаса была не просто сила, а какая-то зловещая грация хищника. Ассасин работал молча, его лицо превратилось в застывшую маску, а дыхание оставалось ровным, несмотря на чудовищный темп. — Ты... ты где так махать научился? — буркнул Томас, уже без прежней заносчивости. — Ты колешь дрова так, будто рубишь головы сарацинам. Элиас не ответил. Он чувствовал, как внутри него просыпается старая мышечная память. Работа помогала заглушить мысли. Однако с каждым широким замахом боль в боку, до этого тупая и сонная, начинала пульсировать всё яростнее. На десятом чурбане он почувствовал странное тепло под серой рясой. Сначала он подумал, что это пот. Но тепло было слишком густым и липким. Он поднял очередной колун, и в этот момент мир перед глазами на мгновение качнулся. Резкая, режущая боль прошила бок — один из внутренних швов не выдержал чудовищного напряжения. Элиас стиснул зубы так, что послышался хруст, и закончил удар. Полено разлетелось, но сам он пошатнулся и оперся плечом о стену сарая, тяжело дыша. На серой ткани рясы, прямо над бедром, начало расплываться темное пятно. В холодном зимнем воздухе от него исходил едва заметный пар. — Эй, парень, ты чего? — Томас сделал шаг вперед, его лицо помрачнело. — О Господи... Ты весь в крови! В этот момент во двор вышла Агнес. Она несла кувшин с водой для рабочих, но, увидев позу Элиаса и быстро растущее пятно на его боку, вскрикнула. Кувшин выпал из её рук, разбившись о камни, и вода мгновенно превратилась в ледяную корку. — Элиас! — она подбежала к нему, забыв о всякой осторожности и приказах настоятеля. Она была намного меньше по сравнению с ним, когда попыталась подхватить его под руку, чтобы он не упал. Элиас посмотрел на неё сверху вниз; его взгляд был затуманен болью, но он всё еще пытался отстраниться, чтобы не испачкать её своей «грязной» кровью. — Уходи.... — прохрипел он. — Это просто царапина. — Царапина?! — голос Агнес дрожал от гнева и испуга. — Вы чуть не выпотрошили себя этим топором! Брат Томас, помогите же ему! Томас, осознав, что если «послушник» умрет на его дежурстве, отец Бенедикт с него заживо кожу снимет, подставил Элиасу свое мощное плечо. — Ну и дурак же ты, верзила, — проворчал монах, хотя в его голосе теперь слышалось нечто похожее на уважение к такой стойкости. — Иди, Агнес, готовь мази. Опять нам этого волка зашивать придется. Элиас, опираясь на Томаса, медленно побрел к своей келье. Он чувствовал на себе взгляд Агнес — в её глазах не было страха перед его силой, только бесконечная, сокрушительная жалость, которая пугала его больше, чем любая рана.