Почему?

В келье было тихо, лишь потрескивала единственная свеча да слышалось тяжелое, мерное сопение брата Томаса — он уснул прямо на табурете в углу, прислонившись затылком к холодной стене. Элиас сидел на краю кровати, вцепившись пальцами в край матраса так, что костяшки побелели. Его мощная грудь тяжело вздымалась. Агнес, склонившись над ним, аккуратно накладывала новые швы. Из-за разницы в росте ей приходилось стоять почти вплотную, и её голова оказывалась как раз на уровне его плеча. Каждый раз, когда игла пронзала кожу, Элиас резко выдыхал сквозь зубы, и его тело невольно напрягалось, становясь твердым, как камень. — Потерпите, еще совсем немного, — шептала Агнес. Её пальцы, испачканные в крови, работали быстро и уверенно. В этот момент дверь кельи бесшумно отворилась. На пороге возникла сестра Марта. Её глаза, подернутые белесой пеленой катаракты, смотрели в пустоту, но голова была повернута точно в сторону Элиаса. Она опиралась на костяную палку и замерла, втягивая носом воздух. — Зачем ты тратишь шелк и время, дитя? — проскрипел её голос, похожий на шелест сухого пергамента. Агнес вздрогнула, но не отняла рук от раны. — Сестра Марта, ему больно. Я должна помочь. Старуха сделала шаг внутрь, постукивая палкой по каменному полу. Томас во сне лишь громче всхрапнул, но не проснулся. Марта остановилась в двух шагах от Элиаса. Тот замер, глядя на слепую монахиню с необъяснимым опасением — он, не боявшийся армий, чувствовал себя беззащитным перед её незрячим взором. — Ты можешь омыть его тело святой водой и натереть лавандой, — продолжала Марта, и её ноздри затрепетали. — Но я чую его. От него пахнет сталью, холодной и беспощадной. И запекшейся кровью... Она пропитала его саму суть, Агнес. Сколько бы он ни мылся, этот запах не уйдет. Он принес с собой войну в дом мира. Элиас помрачнел. Его взгляд стал тяжелым. — Я не звал войну за собой, почтенная, — хрипло ответил он. — Она у тебя в тени, великан, — старуха чуть наклонила голову. — Ты такой огромный, что твоя тень накрывает всю эту обитель. Ты — сломанный клинок. А сломанный клинок может только ранить того, кто пытается его починить. — Хватит, сестра Марта, — Агнес наконец завязала узелок и обрезала нить. Она поднялась и, несмотря на свой невысокий рост, встала между слепой монахиней и Элиасом, словно защищая его. — Его рана закрыта. Это всё, что сейчас важно. Марта издала тихий, дребезжащий смешок. — Закрыта кожа, но не душа. Береги руки, девочка. Кровь таких людей не отмывается просто так. Постукивая палкой, старуха развернулась и так же бесшумно исчезла в темном коридоре. В келье снова воцарилась тишина. Элиас смотрел на Агнес. Она была совсем близко, её лицо — серьезное и сосредоточенное — находилось чуть ниже его подбородка. Она осторожно приложила чистую ткань к его боку. — Не слушайте её, — тихо сказала она, не поднимая глаз. — Она видит мир иначе. — Она видит правду, Агнес, — Элиас впервые назвал её по имени, и его голос дрогнул от боли, которая была сильнее физической. — Я действительно пахну смертью. Почему ты всё еще здесь? Агнес подняла на него глаза. В тусклом свете свечи она казалась еще меньше на фоне его массивной фигуры, но в её взгляде была сила, которой не было даже у отца Бенедикта. — Потому что под запахом стали я чувствую запах человека, который очень хочет забыть свое имя, — ответила она и мягко коснулась его огромной ладони своей маленькой рукой. Резкий всхрап Томаса разорвал тишину. Монах дернулся, едва не свалившись с табурета, и его заспанные глаза сфокусировались на паре у кровати. Агнес испуганно отдернула руку от ладони Элиаса, словно коснулась раскаленного железа. Она быстро опустила голову, пряча вспыхнувшие щеки в тени апостольника. Элиас же мгновенно «закрылся»: его лицо снова превратилось в бесстрастную маску, а пальцы сжались в кулаки. — Так... — Томас шумно поднялся, потирая затекшую шею. — Вижу, зашито. И слава богу. А ну, Агнес, иди к себе. Поздно уже, не дело девице в келье у этого... у гостя засиживаться. Живо. Он почти вытолкнул девушку из комнаты, напоследок бросив на Элиаса тяжелый, предупреждающий взгляд. Ассасин остался один в полумраке. Он чувствовал, как на его ладони всё еще теплится фантомное ощущение её нежной кожи. Это тепло раздражало и пугало его сильнее, чем яд сестры Марты.

***

Томас привел Агнес в кабинет отца Бенедикта. В камине догорали угли, отбрасывая длинные тени на стеллажи с древними свитками. Выслушав сбивчивый отчет Томаса о том, что Элиас «чуть не развалился надвое от усердия», Бенедикт тяжело вздохнул. — Ты болван, Томас, — негромко, но веско произнес настоятель. — Я велел тебе присматривать за ним, а не загонять его как почтовую лошадь в первый же день. Если он умрет здесь, его кровь будет на воротах нашей обители. Ты понимаешь, что такое «закон убежища»? Томас виновато склонил голову, теребя пояс. — Я думал, работа выбьет из него дурь, Отче... — Дурь выбивают из мальчишек, а не из тех, кто годами дышал смертью, — Бенедикт жестом отпустил монаха и повернулся к Агнес. Она стояла ни жива ни мертва, глядя в пол. Настоятель подошел к ней. Он был гораздо выше её, и его тень полностью накрыла девушку, подчеркивая её беззащитность. — Посмотри на меня, Агнес. Она подняла глаза, полные невысказанной тревоги. Бенедикт положил свои сухие ладони ей на плечи. — Твое сердце — твой дар и твое проклятие, — мягко сказал он. — Ты видишь в нем заблудшую овцу, но поверь моему опыту: этот человек — волк, который просто временно лишился клыков. Не увлекайся заботой о нем. Не пытайся заглянуть в бездну его глаз, иначе бездна заглянет в тебя. Ты для него — лишь случайное утешение, а он для тебя — погибель. Он склонился и запечатлел на её лбу долгий, отеческий поцелуй, словно пытаясь этим знаком оградить её от любого зла. — Иди спать, дитя. И молись о том, чтобы рана его зажила скорее, и он покинул нас, не оставив после себя пожара.

***

Элиас не спал. Он сидел на полу кельи (привычка не доверять кроватям) и смотрел в окно на холодные звезды. В голове крутились слова слепой старухи о «запахе стали». Вдруг он услышал тихий звук. Под дверью что-то просунули. Это был небольшой сверток из чистой ткани, а внутри — кусок свежего хлеба и маленькая веточка сушеной лаванды. Записки не было, но лаванда пахла так же, как руки Агнес.