Прощение

Весь день Агнес не находила себе места. Она металась по кухне, роняя посуду, и в конце концов припала к ногам отца Бенедикта в ризнице. Она плакала и умоляла позволить ей подняться в колокольню, коря себя за тот минутный порыв страха, когда она перекрестилась, увидев в нем монстра. — Он спас нас, Отче! Он истекал кровью за нас, а я… я отшатнулась, словно от дьявола! — рыдала она. Бенедикт долго молчал, глядя на закатное небо. Наконец он тяжело вздохнул и коснулся её головы. — Иди, дитя. Но помни: раны на его душе глубже, чем те, что ты видишь на коже. Будь осторожна с его тишиной. Агнес не шла — она бежала. С трудом толкнув тяжелую дверь колокольни, она начала подниматься по узкой винтовой лестнице. В башне было холодно и пахло сырым камнем и железом. Элиас сидел на полу в своей каморке. Он успел смыть основную грязь, но в щелях между камнями пола всё еще темнели бурые пятна воды. Он сидел в одной сорочке, ссутулившись, и смотрел в окно-бойницу. Его руки, огромные и тяжелые, безжизненно лежали на коленях. Когда Агнес вошла, он не обернулся. Его спина была похожа на израненную скалу. — Уходи, Агнес, — его голос был тихим, но в нем слышалась такая безнадежность, что она замерла на пороге. — Ты видела меня утром. Ты всё поняла правильно. То, что ты увидела — это и есть я. Агнес молча подошла ближе. Она несла с собой кувшин с теплой водой, чистую ткань и целебный бальзам. Она опустилась перед ним на колени, прямо в холодную пыль. — Простите меня, — прошептала она, и её голос сорвался. — Моя рука сама поднялась… от неожиданности. Но сердце… сердце знало, что вы вернулись к нам. Она осторожно взяла его правую ладонь в свои руки. Элиас вздрогнул и попытался отстраниться, но она держала крепко. Агнес окунула ткань в воду и начала медленно, бережно смывать остатки запекшейся крови с его костяшек и из-под ногтей. — Вы не должны быть один в этой темноте, — продолжала она, не поднимая глаз. — Вы защитили этот дом. Вы защитил нас. Если на ваших руках кровь, то это кровь тех, кто хотел принести сюда пламя. Элиас смотрел на её макушку, на то, как её маленькие пальцы без тени брезгливости касаются его шрамов. Внезапно его огромная рука перевернулась и сама сжала её ладонь. — Я убил своего отца, Агнес, — выдавил он, и его голос задрожал. — Человека, который научил меня дышать. Он сам насадил себя на мой нож… чтобы я мог остаться здесь. Чтобы я перестал быть псом Ордена. Агнес подняла голову. Её глаза были полны слез, но в них больше не было того утреннего ужаса. Она притянула его ладонь к своему лицу и прижалась к ней щекой. — Значит, он любил твас больше, чем свою жизнь, — только и сказала она. Элиас вздрогнул, когда первая горячая капля упала на его израненную ладонь, смешиваясь с чистой водой из кувшина. Его пальцы, привыкшие сжимать сталь, теперь бессильно лежали в руках Агнес, пока её слезы катились по его коже, смывая невидимую грязь прошлого. — Простите меня, Элиас… — её голос дрожал от рыданий, которые она больше не могла сдерживать. — Простите за мой страх, за то, что я не увидела Вашу боль за этой кровью… Вы пошли во тьму ради нас. Она медленно подняла голову. В каморке было почти темно, но слабый свет, пробивающийся сквозь бойницу, упал на её лицо. По щекам тянулись влажные дорожки слез, глаза покраснели, но она робко, едва заметно улыбнулась ему. В этот миг Элиасу показалось, что время замерло. Среди серых камней, пыли и запаха смерти он увидел не просто девушку — перед ним было существо слишком чистое для этого жестокого мира. Её невинная душа сияла так ярко, что его собственная тьма начала отступать, не выдержав этого света. Она казалась ангелом, спустившимся в его личный ад, чтобы просто подержать его за руку. — Ты не должна плакать о таких, как я, Агнес, — хрипло произнес он, боясь даже вздохнуть, чтобы не разрушить это видение. — Нет таких, как Вы, — тихо ответила она, не разрывая взгляда. — Есть только Вы. И я больше никогда не отведу глаз. Элиас осторожно, словно боясь коснуться крыла бабочки, протянул руку и стер большим пальцем соленую каплю с её щеки. Он чувствовал себя ничтожным рядом с её добротой, но в то же время впервые в жизни он почувствовал, что прощен. Тишину колокольни, которая казалась вечной, внезапно прорезал громкий и ворчливый голос Томаса, доносящийся снизу, из залитого сумерками двора. — Агнес! Куда ты опять подевалась, негодница? Марта велела проверить свечи в часовне, а её и след простыл! Агнес! Этот звук, такой приземленный и привычный, заставил их обоих вздрогнуть. Морок ночного боя и тяжелой исповеди начал рассеиваться. Агнес быстро смахнула остатки слез и поправила выбившийся из-под платка локон, но её рука всё еще продолжала согревать ладонь Элиаса. Элиас посмотрел на дверь, затем на Агнес, и в его глазах отразилась глубокая внутренняя борьба. Голос Томаса напоминал о том, что жизнь продолжается: завтра снова нужно будет колоть дрова, таскать ведра и слушать ворчание монахов. И завтра Агнес снова будет улыбаться путникам и мыть полы. Он понял, что больше не может и не хочет бежать. Весь мир за пределами этих стен теперь казался ему выжженной пустыней, где его ждала только кровь и запах стали. А здесь, в этом холодном каменном мешке, рядом с девушкой, которая не побоялась обнять зверя, была его единственная истина. — Иди, Агнес, — тихо сказал он, и в его голосе впервые за всё время прозвучала твердость человека, обретшего цель. — Тебя ищут. Агнес поднялась с колен, поправляя юбку, и робко взглянула на него: — Вы... Вы будете здесь, когда я вернусь завтра? Элиас тоже медленно встал, выпрямляясь во весь свой огромный рост. Он посмотрел на свои руки — теперь они были чистыми благодаря ей. — Я никуда не уйду, — ответил он, глядя ей прямо в глаза. — Больше никогда. Если Отче позволит мне остаться, я буду защищать этот дом до последнего вздоха. И тебя, Агнес. Больше никто не посмеет угрожать вашему покою. Агнес просияла. Её улыбка в полумраке башни была подобна первому лучу солнца после долгой зимы. — Тогда до завтра, Элиас, — прошептала она и, подхватив кувшин, быстро направилась к лестнице. Элиас стоял у окна-бойницы и слушал, как затихают её шаги. Он видел сверху, как она выбежала во двор, как к ней подскочил размахивающий руками Томас, и как она что-то весело ответила ему, указывая на собор. Он подошел к столу, взял свой кинжал — то самое смертоносное оружие — и, не колеблясь, глубоко вогнал его в щель между камнями пола, обмотав рукоять куском грубой мешковины. Это была его клятва.