Глава 1.Одна юная леди

Начало декабря выдалось в поместье на редкость тоскливым. Серое небо низко нависало над голыми макушками деревьев, и даже редкие солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь плотную пелену облаков, не могли оживить унылый пейзаж. Евгений Онегин, стоя у окна в кабинете, машинально барабанил пальцами по холодному стеклу, наблюдая, как ветер гоняет по замерзшей земле пожухлые листья. Мысли его текли лениво и беспредметно, натыкаясь на всё ту же стену пресыщения. Деревня, в которой он надеялся хоть как-то разнообразить свою жизнь, оказалась столь же скучна, как и светский Петербург. — Евгений! Ты ещё не готов? — звонкий, полный нетерпения голос Владимира Ленского ворвался в комнату, разрушив её унылую тишину. Сам поэт, раскрасневшийся с мороза, уже стоял на пороге, отряхивая с бобрового воротника несуществующие снежинки. — Мы непременно должны ехать! Суонны — чудесное семейство, я тебе говорил. Я знал их ещё в Гёттингене, вернее, знал о них, а познакомился уже здесь, по приезде. Англичане, но удивительно милые. Мать — само очарование, отец — солидный, образованный человек. А дочери! — Ленский мечтательно закатил глаза. Онегин поморщился, но едва заметно, скорее для себя. — Владимир, ты же знаешь моё отношение к балам. Соседи, сплетни, одни и те же лица. Какая разница, русские они или английские? — О, нет! — Ленский схватил друга за рукав сюртука. — Это будет не просто бал. Это встреча старых друзей. Для меня. Неужели ты откажешь мне в такой малости? Там будет на кого посмотреть. Обещаю, ты не заскучаешь. Онегин вздохнул. Спорить с Ленским было бесполезно, а ехать одному в пустой дом, зная, что Владимир будет веселиться где-то ещё, было скучнее, чем тащиться на нежеланный вечер. — Хорошо, — сухо бросил он, отходя от окна. — Едем. Но если я начну зевать, пеняй на себя. Ленский просиял, словно не услышав угрозы. Поместье Суоннов оказалось аккуратным, выдержанным в строгом английском вкусе, что несколько отличало его от размашистой русской усадебной архитектуры. Внутри уже играла музыка, слышался смех и гул голосов. Ленский, едва войдя, закружился в водовороте приветствий. Его тут же окружили несколько дам, и он, бросив на Онегина виноватый взгляд, был увлечён в гостиную. Евгений остался стоять в дверях, с обычной своей маской скучающего превосходства на лице. Взгляд его скользил по собравшимся, не задерживаясь ни на ком. Вот местный помещик с супругой, обсуждающие виды на урожай. Вот несколько офицеров в отставке, толкующих о политике. Вот вереница девушек в светлых платьях, похожих друг на друга, как фарфоровые куколки из одной мастерской. И вдруг его внимание, до этого рассеянное, словно наткнулось на невидимую преграду. Среди этой вереницы одинаковых лиц он заметил одну. Она стояла чуть поодаль от шумной группы сестер, у высокого окна, и в свете догорающего зимнего заката казалась вырезанной из другого материала. Если сёстры щебетали, перебивая друг друга, она молчала, наблюдая за происходящим с легкой, едва уловимой усмешкой в уголках губ. Её тёмные волосы были уложены в простую, но изящную прическу, а глаза — большие, серые, с холодноватым блеском — смотрели на мир с умом и какой-то глубокой, не по годам, затаённой печалью. В ней не было той наивной, кукольной красоты, которую Онегин привык презирать. В ней была порода, загадка и сила. — Кто эта девушка? — перебил он Ленского, который на мгновение вынырнул из толпы, чтобы перевести дух. Владимир проследил за его взглядом и улыбнулся. — А, это Китти. Кэтрин Суонн. Вторая младшая, кажется. Или третья? — он задумался. — Они все для меня на одно лицо в их возрасте, но ты знаешь, Китти... она действительно особенная. Говорят, она поразительно начитана и, в отличие от сестер, не спешит замуж. Держится несколько отстранённо. Пойдём, я представлю тебя семейству. Онегин, к собственному удивлению, не стал возражать. Представление вышло скомканным. Мистер Суонн, сухопарый джентльмен с цепким взглядом, пожал ему руку. Миссис Суонн, приветливая дама, тут же попыталась вовлечь его в разговор о погоде. Сёстры — Мэри, Джейн, София и еще две замужние, чьи имена Евгений не запомнил, — заулыбались ему с дежурным интересом. И только Кэтрин, когда очередь дошла до неё, встретила его взгляд спокойно и прямо, без тени кокетства или смущения. — Мистер Онегин, — произнесла она на родном английском, приседая в реверансе. — Вольдемар много о вас рассказывал. — Боюсь представить, что именно, — усмехнулся он, чувствуя вдруг странную неловкость, будто ему снова шестнадцать. — Надеюсь, это были лишь лестные отзывы о моей неспособности поддерживать светскую беседу. Китти чуть приподняла бровь. — Напротив. Он говорил, что вы человек острого ума и независимых суждений. Это, согласитесь, большая редкость в наших краях. Онегин был заинтригован. Обычно девушки начинали лепетать о пустяках или робеть. Эта же говорила с ним на равных. — А вы, мисс Суонн, находите здешние края скудными на умы? — спросил он, принимая игру. — Я нахожу их... новыми, — она обвела взглядом зал. — В Англии всё иначе. Но и там, и здесь, мне кажется, люди чаще всего говорят об одном и том же. О дожде, о ценах, о соседях. Байрон писал, что «в толпе мы задыхаемся, словно в тесной гробнице». Не находите? Онегин почувствовал, как внутри шевельнулось что-то давно забытое — живой интерес. — Вы читаете Байрона? — спросил он, и в его голосе впервые за вечер проскользнуло нечто, похожее на теплоту. — Мы все его читаем, — она чуть повела плечом. — Но не все в нём видят нечто большее, чем моду. В этот момент заиграла музыка, и Ленский, выполнявший роль распорядителя, тут же оказался рядом. — Евгений, Китти! Прошу вас, открывайте бал! Первый танец за вами. Онегин, который обычно избегал танцев, считая их пустой тратой времени, неожиданно для себя протянул Кэтрин руку. — Вы позволите, мисс Суонн? В её глазах мелькнуло удивление, но она без колебаний вложила свою ладонь в его. Танец был вальсом. Кружась в медленном, плавном ритме, они говорили, говорили и говорили. Онегин забыл о своей скуке, забыл о том, что он — разочарованный петербургский денди. Он расспрашивал её об Англии, о книгах, которые она любит, о её взглядах. Она отвечала остроумно, смело, пороря с ним в спорах, но никогда не переходя границ дозволенного. Она не пыталась ему понравиться, она просто была собой — живой, умной, загадочной. — Вы удивительная девушка, мисс Суонн, — сказал он, когда музыка стихла. — В вас есть то, чего я не встречал давно. Искренность. Она улыбнулась, и улыбка эта осветила её лицо, сделав его по-детски трогательным. — А вы, сэр, — тихо ответила она, — совсем не такой, каким вас описывают. Говорят, вы холодны и язвительны. Но мне кажется, это лишь броня. Весь остаток вечера Онегин провёл, наблюдая за ней. Он видел, как она танцует с другими кавалерами — учтиво, но отстранённо. Как о чём-то шепчется с сестрами. Как выходит на балкон, чтобы глотнуть свежего воздуха, и стоит там одна, глядя на тёмное небо. Ему безумно захотелось выйти следом, но он сдержался. Когда они с Ленским покидали бал, уже далеко за полночь, Владимир, возбуждённый вечером, всё говорил и говорил о своих впечатлениях. Онегин молчал, глядя в окно кареты на убегающую назад дорогу. Мысли его были не здесь. Перед глазами стоял серый, проницательный взгляд Кэтрин Суонн, её спокойная улыбка и та удивительная лёгкость, с которой они говорили обо всём на свете. Впервые за долгое время он вернулся домой не с чувством опустошения, а с острым, почти забытым ощущением новизны и лёгкого, щемящего волнения. Мир, казавшийся таким серым и плоским всего несколько часов назад, обрёл вдруг глубину и краски. И в центре этого нового, преображённого мира была она — та самая юная леди, которую он, сам того не ожидая, не мог теперь забыть.