Глава 2. Приглашенная

Утро следующего дня встретило Онегина непривычным для декабря солнцем. Лучи, пробившись сквозь щель в тяжелых гардинах, легли золотой полосой на паркет, и эта полоса показалась Евгению чем-то совершенно новым, доселе невиданным. Он лежал в постели, глядя в потолок, и с удивлением прислушивался к самому себе. Мир действительно изменился. Вчерашний серый, тоскливый пейзаж за окном сейчас казался исполненным суровой поэзии, а привычное утреннее отвращение к жизни исчезло, сменившись странным, волнующим нетерпением. Он думал о ней. О Кэтрин Суонн. О её серых глазах, смотревших на него без тени кокетства, о её уме, который она не прятала под маской девичьей глупости, о той странной, притягательной загадке, что чувствовалась в каждом её жесте. Воспоминание о вчерашнем вальсе заставило его губы тронуть едва заметную улыбку. Он, Онегин, пресыщенный светом скептик, поймал себя на том, что хочет увидеть её снова. Немедленно. Шум за дверью возвестил о пробуждении дома. Ленский, как всегда, ворвался в комнату без стука, полный утреннего энтузиазма и планов. — Евгений! Ты уже не спишь? Прекрасно! Каков был вчерашний вечер, а? Суонны в восторге от тебя, миссис Суонн сказала, что ты самый обходительный молодой человек в округе! — тараторил он, плюхаясь в кресло. Онегин молчал, глядя на друга с непривычной для себя задумчивостью. — Что с тобой? — Ленский наконец заметил его состояние. — Ты какой-то странный. Не заболел? — С чего ты взял? — лениво отозвался Евгений, отводя взгляд. — Сам на себя не похож. Молчишь, улыбаешься чему-то... — Владимир прищурился, и на его лице появилось выражение хитрого понимания. — Постой-ка. Неужели?.. Неужели мой скучающий друг, ненавистник балов и красавиц, наконец-то заинтересовался? Кто же это? Одна из сестер Суонн? Джейн? Мэри? Или... Китти? При последнем имени Онегин едва заметно вздрогнул, но Ленский, увлечённый своей догадкой, этого не упустил. — Так и есть! Китти! О, я знал! — воскликнул он, вскакивая. — Она действительно необыкновенная девушка. Умна, начитана, и при этом какая-то... трагическая нотка в ней есть. Я всегда это чувствовал. Ты должен непременно... — Владимир, — перебил его Онегин спокойным, но твёрдым голосом. — Оставь свои романтические домыслы при себе. Я просто размышлял о том, что неплохо бы немного разнообразить наше уединение. Он поднялся с постели и, накинув халат, подошёл к секретеру. Ленский замер в недоумении, наблюдая, как друг достаёт лист бумаги, обмакивает перо в чернильницу и начинает писать. В воздухе повисла тишина, нарушаемая лишь лёгким скрипом пера. Закончив, Онегин перечитал написанное. Приглашение было выдержано в изысканно-вежливом тоне светского послания: он просил мисс Кэтрин Суонн оказать ему честь посетить его поместье к полудню, дабы разделить с ним и Владимиром Ленским скромный обед. Ни слова больше, ни намёка на вчерашнее. Идеально. — Пошли человека к Суоннам, — бросил он Ленскому, запечатывая письмо. — Немедленно. Владимир покачал головой с улыбкой, но спорить не стал. Ровно в полдень у крыльца послышался стук колёс. Онегин, ожидавший в гостиной, почувствовал, как сердце его сделало лишний удар. Он вышел в прихожую как раз в тот момент, когда дверь отворилась, впуская клубы морозного воздуха и троих девушек. Китти была впереди. В простом, но дорогом салопе тёмно-синего цвета, с меховой муфтой в руках, она выглядела ещё более очаровательной, чем в бальном платье. Лёгкий румянец, вызванный морозом, играл на её щеках. За её спиной стояли две другие девушки — чуть полнее, светловолосая Мэри, ровесница Китти, и совсем юная София, с любопытством таращившаяся по сторонам. — Мистер Онегин, — Китти присела в реверансе, и в её глазах мелькнула лукавая искорка, словно она знала, что он ждал именно её. — Мы с сёстрами приняли ваше любезное приглашение. Надеюсь, мы не слишком обременительны? — Это вы называете обременительностью? — усмехнулся Онегин, помогая ей снять салоп. — Скорее, это честь для нашего скромного жилища. Прошу вас. Обед прошёл в удивительно приятной атмосфере. Ленский, как и предполагалось, взял на себя роль хозяина и аниматора. Он забавно рассказывал о своих студенческих годах, читал экспромтом стихи, рассмешив Мэри до слёз историей о профессоре, который перепутал кота с философским трактатом. София, забыв о светских приличиях, с восторгом рассматривала старинное оружие на стенах столовой. Онегин же большую часть времени молчал, наблюдая за Китти. Она ела мало, слушала внимательно, и лишь изредка бросала на него быстрые, изучающие взгляды. После обеда, когда Ленский увлёк Мэри и Софию в малую гостиную, чтобы показать им какой-то музыкальный ящик, привезённый из Германии, Китти незаметно выскользнула. Онегин, следивший за каждым её движением, подождал минуту и вышел следом. Он нашёл её на террасе. Она стояла, опершись руками на каменные перила, и смотрела на расстилавшийся перед ней пейзаж. Зима в этом году запаздывала, и вместо снега взору открывались серые, унылые поля, уходящие к горизонту, чёрные силуэты голых деревьев и осыпавшаяся хвоя старых кедров у дороги. Картина была печальной, почти траурной. — Суровый вид, не правда ли? — тихо произнёс Онегин, останавливаясь рядом. Китти не обернулась. — Красивый, — ответила она после паузы. — В этой печали есть своя правда. В Англии природа более... ухоженная, что ли. А здесь она дикая, свободная. Она не притворяется. — Вы любите свободу, мисс Суонн? — А кто её не любит? — она наконец повернулась к нему. — Вопрос лишь в цене, которую готов за неё заплатить. Онегин смотрел на неё и не мог наглядеться. В этом холодном свете декабрьского дня она казалась ещё более неземной, чем вчера при свечах. Ему вдруг безумно захотелось вырвать её из этой чопорной обстановки, из-под надзора сестёр, показать ей что-то настоящее, дикое, как эта земля. — Хотите прокатиться верхом? — спросил он, неожиданно для самого себя. Она удивлённо вскинула брови. — Сейчас? Но сёстры... — Владимир развлечёт их. У меня отличные лошади. Чистокровный английский жеребец, очень спокойный. Я видел, как вы смотрели на конюшню, когда подъезжали. Китти помедлила лишь секунду. В её глазах вспыхнул тот самый огонь, который он заметил вчера. — Я согласна, — просто сказала она. Через четверть часа они уже мчались по замёрзшим полям. Онегин не ошибся: Кэтрин держалась в седле уверенно и грациозно, словно родилась на лошади. Страх был ей неведом, и когда его жеребец взял особенно резвый галоп, она не отстала, пришпорив своего мерина и поравнявшись с ним. Ветер свистел в ушах, холод щипал щёки, но Онегин чувствовал себя так, словно сбросил десяток лет. Он смотрел на Китти: её щёки пылали, глаза сияли, выбившиеся из-под шляпки тёмные пряди развевались на ветру. Она жадно вбирала в себя этот бег, этот простор, эту дикую свободу. — Нравится? — крикнул он, перекрывая шум ветра. — Да! — крикнула она в ответ, и смех её, звонкий и счастливый, разлетелся над полями. Они остановились лишь у небольшой рощицы на краю оврага. Лошади, тяжело дыша, взрывали копытами мёрзлую землю, от их морд валил пар. Онегин спешился и помог сойти Китти. На мгновение его руки задержались на её талии дольше, чем требовали приличия. Она не отстранилась, только подняла на него глаза — серые, глубокие, в которых плясали отблески заходящего солнца. — Спасибо, — тихо сказала она. — Я не чувствовала себя такой... живой уже очень давно. — Я тоже, — ответил он, и это была чистая правда. Они стояли так, глядя друг на друга, и между ними, в этом холодном зимнем воздухе, рождалось что-то тёплое, хрупкое и бесконечно ценное. То, что не требовало слов. То, что было сильнее их обоих. Обратная дорога прошла в молчании, но это было молчание, полное глубокого понимания. Вернувшись в поместье, они застали Ленского и девушек за чаепитием в гостиной. На них посыпались вопросы, но Онегин лишь загадочно улыбнулся, а Китти, чинно поправив платье, ответила, что прогулка была восхитительной, и мистер Онегин — превосходный кавалер. Когда сёстры уехали, и в доме снова воцарилась тишина, Ленский подошёл к Онегину, стоящему у окна и глядящему в ту сторону, где скрылась карета Суоннов. — Ну что, друг мой, — тихо спросил он, кладя руку ему на плечо. — По-прежнему будешь отрицать? Онегин не ответил. Но на его лице, обычно непроницаемом, в этот вечер играла та самая мягкая, почти мечтательная улыбка, которой Ленский не видел у него никогда. И это было красноречивее любых слов.