Глава 3. Вечер у Лариных

Ларинское поместье встречало гостей теплом и суетой. В отличие от строгого английского порядка Суоннов, здесь царил тот особый русский уют, который Онегин успел возненавидеть за время своего деревенского затворничества, но который сегодня, сам того не замечая, воспринимал иначе. В доме пахло пирогами, восковыми свечами и ещё чем-то неуловимо домашним, от чего у любого другого на душе стало бы тепло. У любого другого, но не у Онегина ещё неделю назад. Сегодня же он едва замечал обстановку, потому что мысли его были заняты лишь одним человеком. Ленский, как инициатор этого визита, сиял. Он вбежал в гостиную первым, заключил в объятия сначала мать семейства, Полину Ларину, затем расцеловал Ольгу, заставив её звонко смеяться, и лишь потом, спохватившись, представил остальных. — Господа, позвольте представить вам моих дорогих друзей! Семейство Суонн, о котором я вам столько говорил. А это, — он жестом фокусника указал на Онегина, — мой ближайший друг, Евгений Онегин. В гостиной повисла пауза. Онегин, с его репутацией столичного сноба и загадочного затворника, был здесь личностью легендарной. Хозяйка дома засуетилась, приглашая гостей к столу. Ольга, очаровательная кокетка с васильковыми глазами, тут же принялась щебетать с Мэри и Софией Суонн. И только Татьяна, старшая дочь Лариных, осталась стоять в тени, у книжного шкафа. Она смотрела на Онегина. Смотрела так, как умеют смотреть только очень молодые и очень романтичные девушки, чьё сердце ещё не знало разочарований, а душа полна героинями Ричардсона и Руссо. Он стоял в свете свечей — высокий, элегантный, с лёгкой тенью скуки на красивом лице — и казался ей воплощением всего таинственного и возвышенного, о чём она грезила долгими зимними вечерами. Щёки её вспыхнули, когда их взгляды на мгновение встретились. Но Онегин уже смотрел мимо неё. Ужин тянулся бесконечно долго для Татьяны и пролетел одним мгновением для Евгения. Он сидел почти напротив Китти, и весь вечер, все разговоры, все блюда и смены тостов существовали лишь как фон для возможности изредка встречаться с ней глазами. Говорили о многом. Ленский, как всегда, был в центре, споря с матерью о достоинствах немецкой поэзии, Ольга перешёптывалась с Мэри, видимо, обсуждая местные сплетни, София с удивлением рассматривала старинные образа в углу комнаты. — А вы, Евгений, что думаете о последних романах? — обратилась к нему Полина Ларина, пытаясь вовлечь загадочного гостя в разговор. Онегин вежливо, но холодно ответил что-то общее, не желая вступать в дискуссию. Он видел, как Татьяна ловит каждое его слово, как краснеет, стоит ему заговорить, и это вызывало в нём лишь лёгкое раздражение. Её наивная, открытая страсть была ему слишком хорошо знакома. Он видел таких девушек десятками в Петербурге, и каждая надеялась растопить его сердце своей искренностью. Как же они ошибались. Совсем иначе вела себя Китти. Она не ловила его взглядов, не краснела и не замирала, когда он говорил. Она слушала его спокойно, с тем же умным, чуть насмешливым выражением, которое так поразило его на балу. И когда она отвечала, то обращалась не к нему одному, а ко всем, вплетая свои мысли в общую беседу. Но каждый её ответ, каждое слово были словно маленький подарок, предназначенный только ему, и он это чувствовал. Когда стемнело окончательно, и свечи в гостиной зажгли новые, Ольга, заметив общее томление после сытного ужина, подошла к клавикордам. — А не потанцевать ли нам? — звонко предложила она, пробегая пальцами по клавишам. — Без музыки совсем скучно! Она заиграла простенькую, но живую мелодию, и вскоре в гостиной закружились пары. Ленский, конечно же, пригласил Ольгу. Мэри танцевала с местным молодым помещиком, случайно оказавшимся в гостях, а Софию увлёк в круг самодеятельных танцев кто-то из младших Лариных. Китти осталась стоять у стены, и Онегин, не раздумывая ни секунды, направился к ней. — Позволите? — спросил он, протягивая руку. — Вы не боитесь, что мы опять нарушим приличия своим уединением? — с лёгкой улыбкой спросила она, вкладывая ладонь в его руку. — Сёстры и так уже начали подшучивать надо мной. — Пусть, — коротко ответил он, увлекая её в круг. Они танцевали, но танец этот был лишь формальностью. Они двигались в такт музыке, но мысли их были далеко от простых па. Они говорили, и разговор их был подобен тому, что вели они вчера на террасе и сегодня в седле — полный недосказанности, но при этом удивительной глубины. — Ваши глаза сегодня особенно задумчивы, — заметил Онегин, чуть склонившись к ней. — О чём вы думаете? — О том, — тихо ответила Китти, — как странно устроен свет. Вокруг нас люди танцуют, смеются, говорят о пустяках. А мы с вами говорим о чём-то ином. И мне кажется, что весь этот шум — лишь декорация. — Вы не любите шум? — Я люблю тишину. Но только ту, в которой можно слышать другого. Музыка стихла, но они не отпустили рук друг друга. Новый танец начался, но Онегин, вместо того чтобы встать в пару, мягко увлёк Китти к выходу на террасу. Здесь, на свежем воздухе, вдали от духоты и свечного чада, было темно и тихо. Звёзды холодно мерцали в вышине, морозный воздух обжигал лёгкие. Они остановились у перил. Внизу, за садом, угадывались очертания спящих полей. В доме за их спинами продолжалась музыка, слышались смех и голоса, но здесь, в этой морозной тишине, существовали только они двое. — Молчание с вами, — тихо произнёс Онегин, глядя на звёзды, — лучше любой светской беседы. Китти не ответила, только чуть повернула голову в его сторону. В темноте он не мог видеть её лица, но чувствовал её присутствие каждой клеткой тела. Она была рядом, и этого было достаточно. В доме, у окна, стояла Татьяна. Она видела, как Онегин вышел на террасу, как за ним скользнула та странная английская девушка. Видела, как они остановились у перил и замерли, глядя в ночь. Сердце её сжалось от неясной, острой боли. Что-то в том, как они стояли рядом, даже не касаясь друг друга, говорило ей больше, чем любые объятия. Между ними была связь. Тонкая, невидимая, но неразрывная. Связь, которой не было и, возможно, никогда не будет у неё с ним. — Таня, что ты там стоишь? Простудишься! — окликнула её мать из гостиной. Татьяна вздрогнула, словно её застали за чем-то постыдным, и отошла от окна. Но образ двоих на террасе, замерших в полном молчании под звёздным небом, остался в её душе занозой, которая будет ныть ещё долго. Онегин и Китти вернулись в дом лишь когда окончательно замёрзли и когда музыка почти стихла, возвещая о конце вечера. На них никто не обратил особого внимая — мало ли кто выходил подышать воздухом? Но Ленский, взглянув на друга, понимающе улыбнулся, а Татьяна, стоявшая теперь у клавикордов, опустила глаза, боясь выдать свою тоску. Прощаясь, Онегин поцеловал руку Китти, задержав её ладонь в своей чуть дольше, чем позволял этикет. В ответ она лишь чуть заметно сжала его пальцы — жест, который никто не видел, но который сказал ему больше, чем длинное признание. Карета Суоннов увезла семейство в ночь. Карета Онегина - тоже. По прибытии Евгений и Владимир молча стояли на крыльце. — Ну что? — тихо спросил Ленский, глядя вдаль на затухающие огни селения. — Ты так и будешь молчать? Онегин повернулся к нему. В свете луны его лицо казалось высеченным из мрамора, но в глазах, обычно холодных, теплился тот самый огонь, который Владимир видел сегодня уже не раз. — О чём говорить, друг мой? — так же тихо ответил Онегин. — Иногда молчание красноречивее всяких слов. Он вошёл в дом, оставив Ленского на крыльце в лёгком недоумении. Но поэт, хоть и был романтиком, понимал: что-то важное происходит на его глазах. Что-то, что меняет не только его скучающего друга, но и саму ткань их тихой деревенской жизни.