Глава 5. Первый снег

Утро, последовавшее за рассветной встречей в парке, встретило Онегина непривычным сиянием за окном. Он поднялся с постели позже обычного — сказалась бессонная ночь, — и первое, что бросилось в глаза, была эта ослепительная белизна. За ночь мир изменился до неузнаваемости. Серые поля, чёрные деревья, унылая промёрзшая земля — всё исчезло под густым, пушистым покрывалом первого снега. Онегин подошёл к окну и замер. Зима наконец вступила в свои права. Снег падал крупными хлопьями, медленно кружась в воздухе, и этот танец завораживал своей плавностью и бесшумностью. Ветви берёз, ещё вчера голые и мрачные, сегодня гнулись под тяжестью белых шапок, превративших их в сказочные арки. Дорожки усадьбы угадывались лишь по лёгким впадинам — снег скрыл все следы человеческого присутствия, сделав мир первозданно чистым. — Евгений! — голос Ленского донёсся из коридора, полный того мальчишеского восторга, который Владимир никогда не стеснялся проявлять. — Ты видел? Снег! Наконец-то! Выходи скорее, нужно непременно прогуляться, пока такая красота! Онегин усмехнулся про себя. Ещё неделю назад он нашёл бы этот энтузиазм друга утомительным, даже глупым. Сегодня же ему самому хотелось выйти в этот обновлённый мир, вдохнуть морозный воздух, провалиться в сугроб по колено. Но главное — он знал, что где-то там, в этом белом великолепии, возможно, встретит Её. Они оделись тепло и вышли. Парк действительно преобразился. Каждая ветка, каждая травинка, каждая забытая на скамейке прошлогодняя шишка — всё было укрыто снегом, и этот новый мир сиял такой первозданной чистотой, что у Онегина на мгновение перехватило дыхание. Они шли по центральной аллее, оставляя за собой глубокие следы, которые тут же начинало заметать новым снегопадом. — Посмотри, — Ленский указал вперёд, — кажется, мы не одни любители ранних прогулок. В конце аллеи, там, где парк переходил в небольшую ротонду, виднелись фигуры. Несколько. Онегин всмотрелся сквозь снежную пелену и узнал их сразу — Ларины и Суонны. Сердце его сделало кульбит, и он ускорил шаг, сам того не замечая. Встреча вышла шумной и радостной. Полина Ларина, укутанная в несколько шалей, тут же накинулась на Ленского с расспросами о его здоровье и планах. Ольга, розовощёкая от мороза, кружилась на месте, ловя ртом снежинки и заражая всех своим весельем. Мэри и София Суонн, тоже приехавшие с семейством, затеяли с ней игру, пытаясь поймать самые крупные хлопья. Онегин вежливо раскланялся с дамами, обменялся парой фраз с помещиком Лариным, но глаза его лихорадочно искали одну. Китти не было видно среди этой весёлой группы. Татьяна стояла чуть поодаль, в тени большой липы, и смотрела на Онегина с тем же выражением затаённой надежды и робости, что и в прошлый раз. Она была прекрасна в этом белом безмолвии — бледная, тонкая, с тёмными глазами, полными невысказанных чувств. Но Онегин, мельком взглянув на неё, уже отвернулся. — А где же мисс Кэтрин? — спросил он как можно небрежнее у миссис Суонн, которая как раз проходила мимо. — Ах, Китти, — женщина улыбнулась, — она опять уединилась. Говорит, хочет осмотреть парк, и мы не стали её удерживать. Она, знаете ли, любит гулять в одиночестве. Сказала, что будет в беседке у пруда, если что. Онегин кивнул и, сославшись на желание осмотреть окрестности, незаметно отделился от группы. Ленский, увлечённый разговором с матушками, даже не заметил его исчезновения. Беседка у пруда находилась в самой дальней части парка, куда редко доходили гости. Онегин шёл быстро, почти бежал, проваливаясь в снег, но не чувствуя холода. Сердце колотилось где-то в горле. Он должен был её увидеть. Сейчас. Немедленно. И он увидел. Беседка, увитая замёрзшим диким виноградом, стояла на пригорке, и сквозь заснеженные ветки Онегин разглядел две фигуры. Китти была не одна. Рядом с ней, закутанная в тёмную шаль, сидела Татьяна. Он остановился в тени большой ели, не решаясь подойти ближе. Девушки говорили на английском — ветер доносил отдельные слова, мелодичные и чужие. Татьяна говорила с запинкой, видимо, не совсем уверенно владея языком, но Китти слушала её внимательно, иногда поправляя, иногда кивая. Онегин, знавший английский в совершенстве, невольно вслушивался. — ...и вы действительно думаете, что чувства можно описать словами? — спрашивала Татьяна, и в голосе её звучала та самая романтическая тоска, которую Онегин слышал в каждом её взгляде. — Словами можно описать всё, — ответила Китти. — Вопрос в том, найдётся ли тот, кто сможет эти слова правильно прочитать. Книги потому и существуют, что кто-то сумел облечь своё сердце в буквы. — А если тот, кому пишешь, не умеет читать по сердцу? Если он смотрит и не видит? Китти помолчала. Когда она заговорила снова, голос её был мягче, словно она обращалась не просто к случайной знакомой, а к младшей сестре. — Тогда, наверное, стоит подумать, тому ли человеку ты пишешь. Тот, кто предназначен тебе судьбой, прочитает даже между строк. Даже в твоём молчании. Татьяна опустила голову, и Онегин увидел, как дрогнули её плечи. Ему вдруг стало неловко — он подслушивал разговор, который не предназначался для его ушей. Но уйти не мог. Не мог оторвать взгляда от Китти, сидящей в этой заснеженной беседке, такой спокойной, такой мудрой, такой... своей. Китти, словно почувствовав его взгляд, подняла голову и посмотрела прямо на ель, за которой он прятался. На мгновение их глаза встретились сквозь снежную завесу. Она не подала виду, но Онегин понял — она знает, что он здесь. И ждёт. — Кажется, наше уединение подходит к концу, — сказала Китти, вставая. — Идёмте, Татьяна, нас, наверное, уже ищут. Но помните: ваши чувства — это ваше сокровище. Не стоит разбрасываться им перед теми, кто не способен оценить его истинную цену. Она вышла из беседки и направилась прямо к нему. Татьяна, ещё помедлив, последовала за ней, но у поворота аллеи Китти остановилась, пропуская девушку вперёд. — Я догоню вас через минуту, — сказала она мягко. — Хочу ещё раз взглянуть на пруд. Татьяна кивнула и пошла дальше, а Китти, подождав, пока та скроется за деревьями, быстро свернула к ели, где стоял Онегин. — Вы подслушивали, мистер Онегин? — спросила она, и в её глазах плясали смешинки. — Я искал вас, — честно ответил он. — И нашёл. Но не решился прервать ваш разговор. — Вы поступили мудро. Бедная Татьяна, — Китти покачала головой. — Она так несчастна. И так прекрасна в своём несчастье. Вы знаете, что она влюблена? Онегин поморщился. — Это трудно не заметить. — И вы, конечно, не поощряете её чувства? — Я не могу поощрять то, о чем не знаю, — твёрдо ответил он. — Было бы жестоко давать ей надежду. Китти внимательно посмотрела на него. Снег падал на её ресницы, таял на щеках, делая её ещё более живой и прекрасной. — Вы правы, — наконец сказала она. — Надежда, данная без намерения её исполнить, — худшая из пыток. Я рада, что вы это понимаете. — Китти, — он шагнул к ней, взял её руку в свою. Сквозь тонкую перчатку он чувствовал тепло её пальцев. — Я не хочу больше прятаться. Не хочу делать вид, что наши встречи — случайность. Я... — Тсс, — она приложила палец к его губам. — Не здесь. Не сейчас. За нами могут наблюдать. Но я тоже не хочу прятаться. Я хочу быть с вами. Просто быть. Они стояли так под падающим снегом, и мир вокруг исчез. Не было Лариных, не было сестёр, не было приличий и сплетен. Были только они двое и это белое безмолвие, которое, казалось, благословляло их союз. — Завтра вечером, — прошептал Онегин, не выпуская её руки. — Приезжайте к нам. Владимир будет рад. Просто будем вместе. Китти улыбнулась той самой улыбкой, от которой у него замирало сердце. — Я приеду, — просто ответила она. — А теперь мне нужно идти. До вечера, Евгений. Она высвободила руку и быстро пошла по аллее, и снег заметал её следы, словно стирая сам факт их тайной встречи. Онегин смотрел ей вслед, и на душе у него было светло и чисто, как на этом первом снегу. Он вернулся к остальным, когда Ленский уже начинал беспокоиться. Владимир бросил на него вопросительный взгляд, но Онегин лишь чуть заметно кивнул — мол, всё хорошо, потом расскажу. Ленский понимающе улыбнулся и снова увлёк матушек разговором о преимуществах немецкого образования. Ольга и сёстры Суонн уже вовсю играли в снежки, их звонкий смех разлетался по парку. Татьяна стояла чуть поодаль, задумчиво глядя на падающий снег. Когда Онегин проходил мимо, она подняла на него глаза, и в них было столько невысказанной тоски, что ему на мгновение стало её искренне жаль. Но только на мгновение. Сердце его было занято другой. Прогулка подходила к концу. Семьи начали прощаться, расходиться по экипажам. Ленский, раскрасневшийся и счастливый, обнимался со всеми подряд, обещая непременно навестить каждых в ближайшие дни. Онегин раскланялся с холодной вежливостью, но когда подошла очередь Суоннов, задержал взгляд на Китти чуть дольше положенного. Она ответила ему тем же. Экипажи тронулись. Онегин и Ленский остались одни посреди заснеженного парка. — Ну что, — спросил Владимир, заговорщицки подмигивая, — нагулялся? — На сегодня — да, — ответил Онегин, и в голосе его звучала та особенная, мягкая нота, которая появлялась в последние дни только при мысли о Китти. — Но завтра у нас будут гости. Ты не против? Ленский расхохотался. — Друг мой, я только за! И, кажется, я догадываюсь, кто именно эти гости. Наконец-то ты перестал притворяться! Они пошли к дому, и Онегин впервые за долгое время чувствовал, что этот день — самый лучший за последние годы. Первый снег. Первая настоящая зима в его памяти. И завтрашний день, который обещает быть таким же прекрасным, как это белое, чистое утро.