Глава 6. В мужской компании

Записка была передана ещё во время утренней прогулки по заснеженному саду, когда суматоха общего веселья на мгновение скрыла их от посторонних глаз. Онегин незаметно вложил сложенный листок в муфту Китти, когда помогал ей сесть в сани. Его пальцы на мгновение задержались на её руке, и этого короткого прикосновения было достаточно, чтобы между ними пробежала та искра, которая не нуждалась в словах. Китти подняла на него глаза и чуть заметно кивнула — она поняла. Она приедет. После следующего полудня Онегин, вопреки своей обычной привычке проводить время в праздной лени, не находил себе места. Он обошёл дом, проверил, всё ли готово к приёму гостей, заглянул в бильярдную, где слуги уже натирали до блеска массивный стол из красного дерева, распорядился насчёт чая и лёгких закусок. Ленский, наблюдавший за этой непривычной суетой с нескрываемым удивлением, только посмеивался. — Друг мой, — сказал он, когда Онегин в пятый раз прошёл мимо него по коридору, — если ты будешь так метаться, то к приезду гостей просто не останется сил на беседу. Успокойся. Она приедет. — Я и не волнуюсь, — сухо ответил Онегин, но тут же понял, что врёт. Он волновался. Волновался так, как не волновался никогда в жизни. Это чувство было новым, почти болезненным, и одновременно — удивительно сладким. Ему хотелось, чтобы всё было идеально. Чтобы Китти чувствовала себя здесь так же легко и свободно, как чувствовал себя он в её присутствии. Она приехала ровно в назначенный час. Онегин встретил её в прихожей, и когда Китти снимала салоп, передавая его подоспевшей горничной, он невольно залюбовался ею. На ней было простое, но изысканное платье тёмно-бордового цвета, которое удивительно шло к её тёмным волосам и серым глазам. В руках она держала небольшую книгу в кожаном переплёте. — Это вам, — сказала она, протягивая книгу Онегину. — Байрон. Я заметила, что в вашей библиотеке нет этого издания. А мне показалось, что вы оцените. Онегин взял книгу, раскрыл её и увидел пометки на полях, сделанные тонким, изящным почерком. — Ваши заметки? — спросил он, поднимая глаза. — Мои. Я надеюсь, вы не против? Мне всегда казалось, что книга становится по-настоящему живой, когда в ней есть следы читателя. Онегин улыбнулся. Этот жест — такой личный, такой интимный — тронул его больше, чем любые признания. — Это лучший подарок, который я получал за последние годы, — искренне сказал он. — Пройдёмте. Владимир уже заждался. Ленский встретил Китти с распростёртыми объятиями, расцеловал ей руки и тут же увлёк в малую гостиную, где был накрыт стол. Чай, лёгкие закуски, тонкие пирожные — всё было подано с тем изысканным вкусом, который Онегин привёз из Петербурга и который так отличал его дом от прочих помещичьих усадеб. — Вольдемар, — обратилась к Ленскому Китти, когда они уселись за стол, и это уменьшительное имя в её устах прозвучало так по-домашнему тепло, что Ленский расцвёл, — я так давно хотела спросить вас. Вы действительно посвятили Ольге все те стихи, что ходят по усадьбе? Ленский смутился, покраснел, но ответил с достоинством истинного поэта: — Не все, дорогая Китти. Но те, что лучшие, — да. Она моя муза. Моя вдохновительница. — Счастливая Ольга, — задумчиво произнесла Китти, отпивая чай. — Не каждая девушка удостаивается такой чести — стать героиней стихов. — А вы? — вдруг спросил Ленский, хитро прищурившись. — Вы хотели бы стать героиней чьих-то стихов? Китти взглянула на Онегина. Тот молчал, но в глазах его читалось то же напряжение, что и весь день. — Я бы хотела, — медленно ответила она, — чтобы мои чувства были достойны стихов. Но пока, кажется, жизнь пишет прозу. Впрочем, — она улыбнулась, — проза тоже может быть прекрасной. После чая Ленский предложил сыграть в бильярд. Онегин хотел было отказаться, но Китти вдруг оживилась. — С удовольствием, — сказала она, поднимаясь. — Если вы не против компании дамы. — Вы играете в бильярд? — удивился Ленский. — Мой отец учил меня с детства. Говорил, что женщина, умеющая держать кий, никогда не пропадёт в этом мире. Бильярдная комната встретила их теплом и уютом. В камине потрескивали дрова, отбрасывая пляшущие тени на стены. Онегин зажёг ещё несколько свечей, и комната наполнилась мягким, тёплым светом. Китти взяла кий, прицелилась и сделала первый удар. Шары покатились по зелёному сукну, и один из них, звонко стукнувшись о борт, точно вошёл в лузу. Ленский присвистнул. — Мисс Суонн, вы скрывали от нас талант! Это же великолепно! Онегин молчал, но наблюдал за ней с восхищением. Она двигалась у стола с грацией, которой позавидовала бы любая светская львица, но в каждом её движении чувствовалась не просто женская пластика, а точный, выверенный расчёт. Она знала, что делает. И делала это превосходно. Они сыграли несколько партий. Ленский, хоть и был азартен, проигрывал одну за другой. Онегин держался лучше, но и ему Китти не уступала. Когда очередной её удар закончился виртуозно забитым шаром, Онегин не выдержал: — Где вы научились так играть? В Англии женщины редко допускаются к бильярдным. — Мой отец — человек передовых взглядов, — ответила Китти, аккуратно натирая мелом кончик кия. — Он считает, что женщина должна уметь всё то же, что и мужчина. Ну, кроме, пожалуй, службы в армии. — И вы разделяете его взгляды? — Я разделяю взгляд на то, что женщина — не украшение интерьера. Мы тоже можем мыслить, чувствовать, иметь свои увлечения. И да, уметь забивать шары в лузу, — она улыбнулась, и от этой улыбки у Онегина потеплело на душе. Закончив партию, они вернулись к столу, где уже подали десерт — тонкое фруктовое желе и засахаренные орехи, которые Китти с явным удовольствием отведала. И тут Ленский, которому явно наскучило чинное чаепитие, предложил: — А не сыграть ли нам в игру? Я вспомнил, как мы в Гёттингене собирались по вечерам и развлекались подобным образом. — В какую игру? — насторожился Онегин. — Очень простую. Есть правила. Каждый по очереди берёт с полки любую книгу, не глядя, открывает на любой странице и читает вслух строку, на которую упадёт взгляд. Если не хочешь читать — отвечаешь правду на любой вопрос, который зададут остальные. Китти оживилась. — Это похоже на игру в правду, но с литературным оттенком. Забавно. Я согласна. Онегин пожал плечами, но тоже кивнул. Ленский, воодушевлённый, первым подошёл к книжному шкафу, зажмурился, вытащил первый попавшийся том и открыл его наугад. — «...и сердце вновь горит и любит оттого, что не любить оно не может», — прочёл он и залился краской, поняв, что это Пушкин, и строки слишком уж откровенно намекали на его собственное состояние. Китти рассмеялась. — Вольдемар, вы выбрали идеальную строку. Это же про вас и Ольгу! Вам даже вопросов задавать не нужно, всё и так ясно. Очередь была за Китти. Она подошла к шкафу, с закрытыми глазами взяла книгу, раскрыла. Взгляд её упал на строчку, и она вдруг замерла. На лице мелькнуло что-то — тень, быстро исчезнувшая. Она прочла тихо, почти без выражения: — «Она ушла, и в тишине ночной остался только холод и немой укор». Повисла пауза. Ленский, ничего не заметивший, тут же воскликнул: — Слишком мрачно для такого весёлого вечера! Мисс Суонн, мы требуем вопроса! Китти подняла глаза. В них уже не было той тени, только ровное спокойствие. — Я готова ответить. Ленский, подзуживаемый азартом игры и, возможно, парой бокалов вина, выпитых за обедом, задал вопрос, который, как ему казалось, был верхом остроумия: — Скажите, мисс Китти, вы невинны? Ну, в том смысле, что... — он замялся, но продолжил, улыбаясь, — в вашем возрасте многие барышни уже строят глазки кавалерам, а вы всё держитесь так отстранённо. Неужели сердце ваше никогда не было затронуто? Он ждал смеха, ждал, что Китти смутится, покраснеет и, может быть, кокетливо опустит глаза. Но то, что произошло, заставило его улыбку сползти с лица. Китти побелела. Не побледнела — побелела, как тот снег за окном. Губы её сжались в тонкую линию, пальцы, лежавшие на столе, побелели в суставах. Она молчала, и это молчание было страшнее любого крика. — Китти, — тихо позвал Онегин, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость. — Вам не обязательно отвечать. — Нет, — её голос прозвучал хрипло, но твёрдо. — Я обещала отвечать правду. Она сделала глубокий вдох и заговорила. Говорила она ровно, без эмоций, словно читала вслух ту самую книгу, которую только что открыла. — Мне было четырнадцать. Он был старше — лет восемнадцати, может, двадцати. Сын графа, соседа по имению в Англии. Мы встречались тайно. Гуляли в парке, говорили о книгах, о поэзии. Он был красив, умен, и я, глупая девочка, верила, что это любовь. Моя семья тоже верила. Говорили о помолвке, когда мне исполнится пятнадцать. Она замолчала, и в тишине было слышно только потрескивание свечей. — Весной был бал. Мы вышли на балкон, подышать воздухом. Он говорил мне какие-то слова, я была счастлива. А потом... — её голос дрогнул, но она справилась с собой. — Потом он сделал то, что хотел. Я кричала, но музыка была громкой, и никто не слышал. А когда всё кончилось, он ушёл. Просто ушёл, оставив меня там, на холодном мраморе. Я потеряла сознание. Меня нашли слуги. Ленский сидел белый, как мел. Его губы шевелились беззвучно, пытаясь выдавить слова извинения. — Китти... я... я не знал... Боже мой, простите... — Вы не знали, — ровно ответила она. — Откуда вам знать. Я никому не рассказывала. Семья решила замять это дело. Скандал погубил бы нас всех. Сказали, что я упала с лошади и ударилась. А он... он уехал в Лондон и больше не появлялся. Через год женился на богатой наследнице. В комнате повисла тяжёлая, гнетущая тишина. Онегин смотрел на Китти и чувствовал, как в душе его поднимается волна, какой он не испытывал никогда. Ярость на того подонка, которого он никогда не видел. Жалость к той девочке, которой пришлось пережить такое в одиночку. И восхищение — этой женщиной, которая сейчас сидела перед ним, держа спину прямо и не проронив ни слезинки. — Владимир, — голос Онегина прозвучал неожиданно спокойно, — оставь нас, пожалуйста. Ленский вскочил, как ужаленный. — Да, да, конечно. Я... я пойду распоряжусь насчёт экипажа... — и вылетел из комнаты, сломя голову. Когда дверь за ним закрылась, Онегин подошёл к Китти, сел рядом и взял её руки в свои. Они были ледяными. — Кэтрин, — тихо сказал он. — Посмотрите на меня. Она подняла глаза. В них не было слёз, только та самая затаённая боль, которую он видел в ней с первой встречи. Которая делала её старше своих лет, которая придавала её красоте ту особую, трагическую глубину. — Я не хочу вашей жалости, — тихо сказала она. — Это не жалость, — ответил он. — Это... я не знаю, как это назвать. Ярость. Боль. Желание найти его и убить своими руками. Она чуть заметно улыбнулась. — Вы не убийца, Евгений. — Ради вас я мог бы им стать. Китти высвободила одну руку и коснулась его щеки. Жест был удивительно нежным, почти материнским. — Не надо, — прошептала она. — Это в прошлом. Я справилась. Я научилась жить с этим. — Почему вы рассказали? — спросил он. — Вы могли отшутиться. Сказать, что это шутка. — Потому что... — она замолчала, подбирая слова. — Потому что вы имеете право знать. Если между нами что-то есть, если это не просто игра... вы должны знать, кто я на самом деле. Испорченная, падшая женщина, которая... — Замолчи, — перебил он, впервые переходя на «ты». — Ты не испорченная. Ты не падшая. Ты — жертва подлеца, который не заслуживает даже упоминания в твоей истории. И ты — самая сильная женщина, которую я встречал. Китти смотрела на него, и в её глазах наконец-то заблестели слёзы. Не от жалости к себе, а оттого, что её наконец-то поняли. Приняли. Не осудили. — Евгений... — прошептала она. — Я здесь, — ответил он, притягивая её к себе. — Я никуда не уйду. Слышите? Никогда. Она уткнулась лицом в его плечо, и он чувствовал, как дрожит её тело. Она не плакала навзрыд — просто тихо вздрагивала, и эти беззвучные слёзы были страшнее любых рыданий. Онегин гладил её по голове, по плечам, шептал что-то успокаивающее, хотя сам едва сдерживал бурю внутри. Так они сидели долго. Свечи оплыли, в камине догорали дрова. Наконец Китти отстранилась, вытерла глаза и попыталась улыбнуться. — Простите меня за эту сцену. — Не смейте извиняться, — твёрдо сказал он. — Никогда не смейте извиняться за свою правду. Она посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. — Вы странный человек, Онегин. Все говорят, что вы холодны и циничны. А вы... вы теплее, чем кто-либо, кого я знала. — Может быть, — усмехнулся он, — потому что вы единственная, ради кого мне захотелось согреться. Ленский вернулся не скоро, и когда вошёл в комнату, то застал их сидящими рядом, держащимися за руки и о чём-то тихо беседующими. Он хотел извиниться снова, но Китти остановила его жестом. — Всё в порядке, Вольдемар. Вы не могли знать. И спасибо вам за эту игру. Иногда правда, какой бы горькой она ни была, лечит лучше любого забвения. Она поднялась, поправила платье. — Мне пора. Уже поздно, сестры будут волноваться. Онегин вызвался проводить её до экипажа. В прихожей, пока подавали салоп, они стояли рядом, и молчание их было полно того самого доверия, которое родилось сегодня вечером. Он поцеловал её руку, задержав губы на её пальцах чуть дольше, чем позволял этикет. Она ответила лёгким пожатием. Экипаж тронулся, увозя её в ночь. Онегин стоял на крыльце, глядя вслед удаляющимся огонькам, и думал о том, что только что произошло. О том, как хрупка и сильна может быть человеческая душа. О том, что теперь он не просто хочет быть с ней. Он хочет защитить её от всего мира. И он сделает это. Чего бы это ни стоило.