Глава 7. Бал, кончившийся в полночь

Идея устроить бал родилась у Китти спонтанно, во время одной из их долгих прогулок по заснеженному парку. Она сказала об этом как-то вскользь, мечтательно глядя на искрящийся под солнцем снег: «Как бы мне хотелось увидеть вас в вашей стихии, Евгений. Не в деревенской глуши, а там, где вы блистали когда-то. Хотя бы один вечер». Онегин, для которого мысль о бале ещё месяц назад была бы сродни кошмару, вдруг поймал себя на том, что ему самому хочется этого. Хочется видеть её в бальном платье, кружить в вальсе, ловить её взгляды над веером. Хочется показать всем — вот она, женщина, которую он выбрал. И он решился. Три дня в поместье стоял настоящий хаос. Слуги сбивались с ног, натирая полы, расставляя мебель, развешивая гирлянды из живых цветов, которые специально везли из оранжерей соседнего губернского города. Онегин, обычно равнодушный к бытовым хлопотам, вдруг вник во все детали: какое вино подавать, какой оркестр пригласить, как украсить зал. Ленский только диву давался, наблюдая за метаморфозой друга. — Ты ли это, Евгений? — шутил он. — Неужели тот самый человек, который называл балы сборищем скучающих провинциалов? — Времена меняются, — уклончиво отвечал Онегин, но глаза его выдавали — они сияли тем особенным светом, который появлялся в них только при мысли о Китти. Наконец день настал. Поместье Онегина преобразилось до неузнаваемости. Огромная бальная зала, обычно пустовавшая, сейчас сияла сотнями свечей в хрустальных люстрах. Стены были увиты еловыми ветвями, перемежающимися с белыми розами — любимыми цветами Кэтрин, как успел узнать Евгений. Оркестр, выписанный из губернии, настраивал инструменты в углу. Лакеи в парадных ливреях сновали с подносами, разнося шампанское и лёгкие закуски. Гости начали съезжаться к восьми. Первыми прибыли Ларины — Полина в роскошном платье из зелёного бархата, Ольга, порхающая как бабочка в воздушном голубом наряде, и Татьяна. Татьяна, одетая скромнее сестры, но с каким-то особенным, внутренним достоинством, вошла в зал и сразу затерялась в толпе, наблюдая за происходящим своими большими, тёмными глазами. Она искала взглядом Онегина — и нашла. Он стоял у входа, приветствуя гостей, но взгляд его был устремлён куда-то поверх голов, в сторону дверей. Он ждал. Суонны прибыли чуть позже. Онегин услышал шум в прихожей и, извинившись перед какими-то соседями, направился туда. Сердце его билось где-то в горле, когда он увидел её. Китти вошла в зал, и свечи, казалось, вспыхнули ярче в её честь. На ней было платье глубокого винного цвета, расшитое серебряными нитями, с глубоким декольте, которое она, судя по лёгкому румянцу на щеках, решилась надеть не без внутренней борьбы. Тёмные волосы были уложены в замысловатую причёску, перевитую жемчужными нитями. Но главным украшением были её глаза — серые, глубокие, смотревшие на него с той самой смесью нежности и вызова, от которой у Онегина каждый раз захватывало дух. — Сэр Онегин, — она присела в изящном реверансе. — Какой чудесный бал вы устраиваете. Я наслышана, что вся губерния только об этом и говорит. — Мисс Суонн, — он взял её руку и, не обращая внимания на присутствующих, задержал поцелуй чуть дольше положенного. — Весь этот бал — лишь для того, чтобы видеть вас. Остальные гости — просто декорация. Китти улыбнулась той самой улыбкой, которая принадлежала только ему. — Осторожнее, Евгений. Так можно и компрометировать девушку. — Я только и мечтаю об этом, — шепнул он, прежде чем отпустить её руку и приветствовать остальных членов семейства. Бал начался. Оркестр грянул полонез, и пары потянулись в центр зала. Онегин, как хозяин, должен был открыть танцы, но он нарушил все правила этикета, пригласив Китти на первый танец, минуя почётных гостей. По залу пронёсся лёгкий шепоток — местные матушки были возмущены, их дочери разочарованы, — но Онегину было плевать. Он кружил Китти в медленном, величественном танце, и мир для них обоих сузился до размера бального зала. — Вы сегодня невыносимо прекрасны, — тихо сказал он, склоняясь к её уху. — А вы сегодня невыносимо опасны, — ответила она, сверкнув глазами. — На вас смотрят все незамужние девушки губернии. И их матушки тоже. — Пусть смотрят. Мне нужен только один взгляд. Она чуть заметно покраснела, но виду не подала. Танец закончился, но Онегин не отпустил её руку. Следующий танец, кадриль, он снова танцевал с ней. И следующий — вальс. Три танца подряд с одной дамой — это был вызов обществу, почти скандал. Но Онегину было всё равно. Он наслаждался каждым мгновением, проведённым рядом с ней. В перерывах между танцами они не расставались. Онегин, рискуя вызвать ещё больше пересудов, увёл Китти в малую гостиную, где для особо важных гостей был накрыт отдельный стол с шампанским и деликатесами. — Хотите? — спросил он, протягивая ей бокал с искрящимся золотистым напитком. — Но предупреждаю, это запретный плод для юных леди. Китти усмехнулась. — Я уже давно не та юная леди, которой можно запретить плоды. — Она взяла бокал и сделала маленький глоток. — Божественно. В Англии нас поили только лёгким вином, разбавленным водой. Это совсем другое. — Как и многое здесь, — загадочно ответил Онегин. Он заметил, как некоторые гости косятся в их сторону, как перешёптываются за их спинами. Особенно усердствовала одна дама из соседнего поместья, известная сплетница. Но ему было всё равно. Пусть говорят. Пусть судачат. Он хотел, чтобы все знали — эта девушка принадлежит ему. — Хотите ещё один запретный плод? — спросил он, вынимая из серебряного портсигара тонкую папиросу. Китти удивлённо подняла бровь. — Вы предлагаете даме курить? — Я предлагаю вам попробовать то, что, возможно, вы никогда не пробовали. Если, конечно, вы не боитесь. Она взяла папиросу, повертела в пальцах, потом поднесла к губам. Онегин чиркнул спичкой, дал ей прикурить. Китти затянулась, закашлялась, но справилась с собой и выпустила тонкую струйку дыма. — Странное ощущение, — сказала она, рассматривая тлеющий кончик. — Голове слегка кружится. — Это от шампанского в сочетании с табаком, — улыбнулся Онегин. — Опасная смесь. — С вами всё опасно, — ответила она, возвращая ему папиросу. Их пальцы снова соприкоснулись, и это короткое касание обожгло сильнее любого огня. Вечер летел незаметно. Онегин и Китти танцевали без устали — вальс, польку, мазурку, котильон. Они не пропустили ни одного танца, и когда оркестр играл, и когда объявляли перерыв — они всё равно были рядом, говорили, смеялись, смотрели друг на друга. Ленский, танцующий с Ольгой, то и дело подмигивал другу. Мэри и София Суонн кружились в толпе молодёжи, изредка поглядывая на старшую сестру с любопытством и лёгкой завистью. Татьяна не танцевала. Она сидела в углу зала, у большого фикуса в кадке, и смотрела. Смотрела, как Онегин смотрит на Китти. Смотрела, как он улыбается ей — той улыбкой, которой не улыбался никому. Смотрела, как его рука задерживается на её талии чуть дольше, чем требуют правила танца. Сердце её разрывалось от боли, но она не могла отвести взгляд. Она впитывала каждое его движение, каждое выражение лица, каждую улыбку, адресованную другой, и эти улыбки жгли её сильнее калёного железа. — Таня, почему ты не танцуешь? — подошла к ней мать. — Тебя никто не приглашает? — Я устала, маменька, — тихо ответила Татьяна, отводя глаза. Но она не устала. Она просто не могла заставить себя войти в этот круг, где он кружил другую. Где он был счастлив с другой. Около полуночи, когда бал был в самом разгаре, Онегин и Китти, повинуясь какому-то безмолвному уговору, незаметно выскользнули из зала. Никто не заметил их исчезновения — слишком много было гостей, слишком шумно и весело было вокруг. Только Татьяна, следившая за ними весь вечер, видела, как они, держась за руки, скользнули в боковой коридор. Они поднялись наверх, туда, где располагались личные покои Онегина. Коридор был пуст и тих — сюда не доносилась музыка, только отдалённый гул голосов и смеха. Внизу, в бальной зале, гремела музыка, кружились пары, лилось шампанское. А здесь, наверху, в тишине и полумраке, начиналась их настоящая история. История, которая не имела ничего общего с правилами приличия и светскими условностями. История, в которой были только они двое. Татьяна, вернувшаяся домой с бала ранним утром, долго не могла уснуть. Она лежала в темноте, глядя в потолок, и перед её глазами стояли они — Онегин и Китти, исчезнувшие в боковом коридоре. Она не знала, что произошло там, наверху, но сердцем чувствовала — что-то важное, что-то непоправимое. Что-то, что навсегда закрыло для неё дверь в его сердце. А Онегин и Китти...