Глава 11. Крокет втроем

Утро следующего дня выдалось на удивление ясным. Солнце, пробившись сквозь кружево заиндевевших ветвей, залило спальню Онегина золотистым светом, в котором плясали пылинки. Китти проснулась первой — привычка вставать рано, выработанная годами в Англии, не отпускала её даже после бессонных ночей. Она лежала, прижавшись к Онегину, слушала ровное биение его сердца и думала о том, как странно и прекрасно устроена жизнь. Ещё месяц назад она была одна, замкнутая в своей скорлупе, не доверяющая никому. А сейчас — лежит в постели любимого мужчины, и впереди у них целая жизнь. Онегин пошевелился во сне, что-то пробормотал и притянул её ближе, утыкаясь носом в макушку. Китти улыбнулась и поцеловала его в плечо. Пора было вставать — сегодня их ждал важный день. Тот самый "урок" для Ленского, о котором они говорили вчера. — Евгений, — прошептала она. — Просыпайся. Солнце уже высоко. Он открыл глаза — мгновенно, как человек, привыкший просыпаться от малейшего шороха. Увидел её, улыбнулся той самой улыбкой, от которой у неё каждый раз подкашивались колени. — Доброе утро, моя Китти, — хрипловато сказал он, притягивая её для поцелуя. — Ты уже думаешь о сегодняшнем дне? — Думаю, — призналась она. — И немного волнуюсь. Всё-таки Владимир... он как младший брат. Неловко как-то. — Неловко будет только сначала, — усмехнулся Онегин. — А потом он скажет нам спасибо. Поверь, лучше узнать всё это в безопасной обстановке, среди друзей, чем в первую брачную ночь мучительно пытаться понять, что делать и куда совать. Китти рассмеялась. — Ты циник, Евгений Онегин. — Я реалист, — поправил он, целуя её в висок. — Иди одевайся. Владимир будет к обеду, а нам нужно успеть обсудить детали. Ленский приехал ровно в полдень, как и обещал. Он был взволнован — это читалось в каждом его жесте, в том, как он теребил пуговицу сюртука, как отводил глаза при встрече с Китти, как нервно смеялся ни с того ни с сего. Онегин встретил его с обычным своим спокойствием, но в глазах плясали лукавые искорки. — Проходи, Владимир. Обед скоро подадут. Китти уже здесь, распоряжается насчёт чая. — Ах да, Китти... — Ленский густо покраснел. — Евгений, я всё думаю... может, не стоит? Это же так... интимно. Неловко как-то. — Перестань, — Онегин хлопнул его по плечу. — Ты же не на исповедь идёшь. Мы просто покажем тебе, что близость между любящими людьми — это не страшно и не стыдно. Это прекрасно. Идём. Обед прошёл в странной, напряжённой атмосфере. Говорили о пустяках — о погоде, о предстоящей свадьбе Ленского, о последних новостях из уезда. Но под этим внешним спокойствием чувствовалось напряжение, которое росло с каждой минутой. Китти почти не ела, только пригубила вино и то и дело ловила взгляд Онегина. Ленский же, наоборот, налегал на еду, словно пытаясь оттянуть неизбежное. После обеда, когда подали чай, Онегин, вместо того чтобы сразу подняться наверх, вдруг предложил: — А не сыграть ли нам в крокет? Я велел поставить стол в большой зале, где раньше бильярд стоял. Что скажете? Китти удивлённо подняла бровь, но быстро поняла его замысел — дать Ленскому время расслабиться, привыкнуть к мысли, отвлечься от нервного ожидания. — Прекрасная мысль, — поддержала она. — Вольдемар, вы играли когда-нибудь? — В детстве, в имении, — ответил Ленский, заметно оживляясь. — У нас был садовый крокет, но в зале... это будет любопытно. Они перешли в залу — просторную комнату с высокими окнами, выходящими в заснеженный сад. Посередине действительно стоял крокетный стол, аккуратно разложены молотки и шары. Онегин сам расставил фигуры, и игра началась. Крокет оказался именно тем, что нужно. Ленский увлёкся, забыв о своей неловкости, азартно забивая шары и подшучивая над промахами Китти. Она смеялась, пропуская его вперёд, и в этом смехе постепенно таяло напряжение последних часов. Онегин играл спокойно, расчётливо, но без обычной своей холодности — иногда нарочно промахивался, чтобы продлить удовольствие. — Вы нарочно! — воскликнул Ленский, когда шар Онегина прошёл мимо ворот. — Я же видел, вы целились иначе! — С чего ты взял? — невозмутимо ответил Онегин, но глаза его смеялись. Китти подошла к нему, якобы чтобы поправить удар, и шепнула на ухо: — Ты чудесно с ним возишься. — Он того стоит, — так же тихо ответил он. — И потом, я хочу, чтобы этот день запомнился ему не страхом, а радостью. Игра продлилась около получаса. Когда партия закончилась вничью, Ленский отложил молоток и потянулся. — Отличная игра! — сказал он. — Давно я так не веселился. — Тогда продолжим веселье за десертом, — предложил Онегин. — Я велел подать горячее и шампанское в малую гостиную. Идёмте. В малой гостиной их ждал накрытый стол: лёгкое горячее — запечённая дичь под соусом, и главное украшение вечера — десерт. Нежные пирожные с воздушным кремом и, отдельно, в хрустальной вазе, густые, почти жидкие сливки, от которых исходил ванильный аромат. Они устроились у камина, и Китти с наслаждением принялась за пирожное, макая его в сливки. Ленский, оживлённый игрой и вином, рассказывал о своих студенческих годах в Германии, о тамошних обычаях, о друзьях, с которыми переписывался до сих пор. Онегин слушал, изредка вставляя замечания, и не мог оторвать взгляда от Китти. Она ела с тем особенным, детским удовольствием, которое так не вязалось с её обычной сдержанностью. Губы её блестели от сливок, и когда она облизывала их, кончик языка мелькал между губ, дразняще и невинно одновременно. Одна капелька задержалась в уголке рта, и Китти, не замечая, продолжала рассказывать что-то о зимних праздниках в Англии. Онегин протянул руку и большим пальцем стёр эту капельку. Китти замерла на полуслове, глядя на него. Он медленно поднёс палец к своим губам и слизнул сливки, не отрывая от неё взгляда. — Ты испачкалась, — спокойно сказал он. Ленский, наблюдавший эту сцену, густо покраснел и уткнулся в свой бокал с шампанским. Китти же улыбнулась той особенной, тёплой улыбкой, которая была только для Онегина. — Спасибо, — тихо сказала она. Шампанское искрилось в бокалах, камин тихо потрескивал, и вечер казался бесконечным и прекрасным. Они говорили о литературе, о музыке, о том, что каждый из них любит в этом мире. Ленский читал стихи — свои и чужие, и даже Онегин, обычно скупой на похвалы, признал, что его друг талантлив. — А знаете, — вдруг сказал Ленский, отставляя бокал, — я ведь так и не спросил... тот урок, о котором вы говорили... он всё ещё в силе? Повисла пауза. Китти и Онегин переглянулись. — В силе, — ответил Онегин спокойно. — Если ты готов. Ленский глубоко вздохнул, словно перед прыжком в воду. — Я готов, — сказал он твёрдо. — Больше ждать не имеет смысла. Онегин поднялся и протянул руку Китти, помогая ей встать. — Тогда пойдём наверх, — сказал он. — Китти нас проводит. Они поднялись в спальню Онегина. Комната была приготовлена — горели свечи, в камине потрескивал огонь, на креслах лежали мягкие пледы. В воздухе пахло чем-то сладким и терпким одновременно — благовония, которые Онегин специально зажёг, чтобы создать расслабляющую атмосферу.Ленский замер, глядя на друга с ужасом в глазах. — Евгений... я... — Вольдемар, — мягко сказала Китти, подходя к нему. — Не бойтесь. Мы не сделаем вам больно. Мы научим вас тому, что должен знать каждый мужчина. Идите сюда. Она взяла его за руку и подвела к кровати. Ленский сел на край, и она начала расстёгивать пуговицы его сюртука сама — медленно, спокойно, как мать, раздевающая ребёнка. Ленский смотрел на её пальцы, и дыхание его сбивалось. Онегин тем временем разделся сам и теперь стоял у кресла, наблюдая за ними. В его глазах светилось то же спокойствие и уверенность, что и всегда, но где-то в глубине тлел огонёк возбуждения. — Ложись, — сказал он Ленскому, когда Китти стащила с него сюртук и рубашку. — На спину. Расслабься. Ленский послушно лёг, глядя в потолок широко раскрытыми глазами. Китти прилегла рядом, поглаживая его плечо, шепча что-то успокаивающее. Онегин подошёл к кровати с другой стороны и взял запястья друга в свои руки. — Сейчас я тебя зафиксирую, — сказал он спокойно. — Не потому, что ты будешь сопротивляться, а потому что так тебе будет легче. Когда руки свободны, человек рефлекторно пытается закрыться. А так ты просто расслабишься и позволишь себе чувствовать. Он скрестил запястья Ленского над его головой и крепко сжал их одной рукой. Ленский дёрнулся было, но Онегин держал крепко, и он затих, только дыхание стало чаще. Китти улыбнулась, глядя на него сверху вниз. Телом она прижала его ноги, полностью лишив возможности двигаться. Ленский оказался в полной их власти — беспомощный, но почему-то не испуганный. Скорее заворожённый. — Ну-ну, Вольдемар, — сказала Китти голосом, в котором звучала та самая ироничная нежность, которую Онегин так любил в ней. — Это совсем не больно. — Прекратите! — выдохнул Ленский, но в его голосе не было настоящего протеста. — Прошу, Китти... Что вы... — Тогда наберитесь терпения, — перебила она, и кончиками пальцев коснулась его бриджей в том месте, где уже явственно угадывалось возбуждение. — Где же ваша былая пылкость, Вольдемар? Ленский застонал — коротко, сдавленно, не в силах сдержаться от этого первого, такого неожиданного прикосновения. Китти усмехнулась, взглянула на Онегина, и в этом взгляде было всё: и торжество, и нежность, и предвкушение. Краем ногтя она зацепила застёжку на его бриджах и медленно потянула вниз. Ленский замер, глядя на неё расширенными глазами, и когда ткань сползла, обнажив его плоть, он зажмурился, не в силах выносить этот момент. Китти и Онегин с нескрываемым любопытством уставились на открывшееся зрелище. И то, что они увидели, заставило их переглянуться с удивлением. Член Ленского был удивительно красив — словно созданный рукой скульптора, вдохновлённого античными образцами. Идеальной формы, средней длины и толщины, с нежно-розовой кожей, почти без единой венки, с аккуратной головкой, припухшей от возбуждения. Он был прекрасен той особенной, целомудренной красотой, которая бывает только у нетронутого. — Боже, Вольдемар... — выдохнула Китти, и в голосе её звучало поддельное изумление. — Вы же вправду девственно чисты! Она провела кончиками пальцев по всей длине, ощущая горячую, влажную от выступившей смазки кожу. Ленский дёрнулся, застонал громче, и Китти с Онегином не выдержали — расхохотались. Не зло, не насмешливо — скорее радостно, удивлённо, как смеются над милой шалостью ребёнка. — Тише, тише, — сквозь смех сказала Китти, продолжая поглаживать его. — Всё хорошо. Ленский открыл глаза и посмотрел на неё — смущённо, но уже без прежнего ужаса. В его взгляде появилось любопытство, смешанное с тем самым жаром, который разгорался внизу живота. Китти наклонилась и провела языком по всей длине, от основания до самой головки. Ленский ахнул, выгнулся, пытаясь то ли отстраниться, то ли прижаться ближе. Онегин, всё ещё державший его запястья, усмехнулся. — Ну же, незачем скрывать свои таланты, Кэтрин, — сказал он, отпуская руки Ленского и вкладывая его ладонь в тёмные волосы Китти. — И вам стесняться не надо, невинный Вольдемар. Ленский не сопротивлялся. Его пальцы сами крепко сжимали её волосы, когда Китти сомкнула губы на головке и начала медленно, ритмично двигаться, то углубляя ласку, то почти отпуская, дразня, играя. Она брала глубоко, почти до рвотного рефлекса, и тут же отступала, облизывая, покусывая, сжимая губами. Онегин наблюдал за этим зрелищем, и его собственное возбуждение росло с каждой секундой. Ленский стонал уже не сдерживаясь. Его бёдра двигались в такт движениям Китти, он сам того не замечая, задавал ритм, прижимал её голову ближе, когда она брала особенно глубоко. Всё его тело напряглось, выгнулось дугой, и Китти почувствовала — предел близок. — Евгений... — выдохнул Ленский, не открывая глаз. — Я уже не... не могу... — Кончай как хочешь, Владимир, — спокойно ответил Онегин. — На лицо, в рот, на грудь. Как пожелаешь. Ленский закричал — коротко, громко, почти на одной ноте, и Китти почувствовала, как жар ударил в горло. Она не отстранилась, приняла всё, сглотнула и подняла голову, позволяя остаткам брызнуть себе на лицо. На мгновение она замерла так, с закрытыми глазами, приоткрытыми губами, и капли стекали по её щекам, по подбородку, падали на грудь. Это было до неприличия красиво. Ленский обессиленно откинулся на подушки, прикрыв глаза рукой. Он тяжело дышал, тело его всё ещё вздрагивало в остаточных спазмах наслаждения. Китти открыла глаза, провела пальцем по щеке, собирая капли, и облизала палец с задумчивым видом. — Что ж, для первого раза вы держались очень даже неплохо, Вольдемар, — сказала она хрипловато. — Признаюсь, от этого акта и я получила удовольствие. — Ну, говорил, всей любви душой и телом готов будешь отдаться, — усмехнулся Онегин, играя с прядью волос Ленского. — Чистый душой поэт. Не поделишься ли мнением о труде Китти? Ленский не ответил, только вздрогнул всем телом, когда Китти, не переставая, гладила его всё ещё твёрдый член. — Уверен, тебе понравилось, — продолжил Онегин. — Но дам совет: оставь эту практику на вторую или третью ночь. В первую подобное будет... слегка затруднительно. Девушку необходимо обучить этому, прежде чем она сама уверенно удовлетворит супруга. Особенно такого молодого и пылкого, как ты. Китти подняла на него глаза — в них плясали те самые лукавые искорки, которые он обожал. Она медленно поднялась, не выпуская из руки член Ленского, и провела по нему в последний раз, заставив поэта застонать снова. — Отдохните пока, Владимир, — сказала она, отпуская его. — А мы покажем вам, что бывает дальше. Она поднялась с кровати и одним грациозным движением сбросила с себя халат, оставшись совершенно обнажённой. Ленский смотрел на неё во все глаза — на её тонкую талию, округлые бёдра, высокую грудь с тёмными сосками, на влажную от пота и его семени кожу. Она была прекрасна той дикой, первобытной красотой, от которой захватывало дух. Китти подошла к креслу, стоящему напротив кровати — массивному, резному, обитому тёмно-бордовым бархатом. Рядом с ним лежал пушистый футон того же цвета. Она опустилась на колени перед креслом, где уже устроился Онегин, и ловкими пальцами принялась расстёгивать его брюки. — Смотри внимательно, Владимир, — сказал Онегин, откидываясь на спинку кресла. — Сейчас ты увидишь, как женщина может любить мужчину. И как мужчина должен любить женщину. Китти вынула его член — уже твёрдый, готовый, и провела по нему языком, не отрывая взгляда от Ленского. Тот смотрел, затаив дыхание. Она взяла в рот, медленно, глубоко, почти до самого основания, и Онегин откинул голову, прикрыв глаза, отдаваясь ощущениям. Это было представление — и они оба это знали. Китти двигалась ритмично, то убыстряя темп, то замедляя, играя, дразня. Она брала глубоко, почти выключая дыхание, и тут же отступала, облизывая головку, покусывая, проводя языком по уздечке. Онегин стонал — негромко, сдавленно, но в этих стонах слышалось истинное наслаждение. — Достаточно — выдохнул он наконец, останавливая её. Китти поднялась и, повинуясь его жесту, села на него сверху, лицом к Ленскому. Онегин вошёл в неё медленно, плавно, и она замерла на мгновение, привыкая к полноте ощущений. Ленский видел всё — как её тело приняло его, как она закусила губу, как грудь её вздымалась от учащённого дыхания. — Смотри, Владимир, — прошептал Онегин, начиная двигаться. — Смотри, как женщина отзывается на ласку. Как она раскрывается навстречу. Как она принимает мужчину в себя. Китти задвигалась в такт ему — сначала медленно, потом всё быстрее. Её грудь подпрыгивала, голова запрокинулась, и она застонала — громко, не сдерживаясь, отдаваясь этому ритму, этому движению, этому слиянию. Ленский смотрел не отрываясь, и его собственное тело снова отзывалось жаром. — Подойди, — позвал Онегин хрипло. — Подойди ближе. Ленский встал с кровати и подошёл к креслу, не в силах оторвать взгляд от того места, где их тела соединялись. Китти, продолжая двигаться, протянула руку и взяла его за запястье, притягивая ближе. — Поцелуй меня, — прошептала она, глядя ему в глаза. И Ленский наклонился и поцеловал её. Губы её были горячими, влажными, пахли сексом и чем-то ещё, сладким и пьянящим. Она целовала его жадно, глубоко, и в этом поцелуе не было ни капли стыда — только страсть и какая-то удивительная нежность. — А теперь смотри, — прошептал Онегин, отрываясь. — Смотри, как она кончает. Он ускорил движения, приподнимая Китти за бёдра и входя в неё глубже, резче. Она закричала — громко, отчаянно, впиваясь ногтями в его плечи, и Ленский видел, как её тело сотрясает дрожь оргазма, как она выгибается, запрокидывая голову, как с губ срываются бессвязные слова. — Евгений... Боже... Ещё... Онегин излился следом — с глухим стоном, прижимая её к себе, входя в последний раз и замирая. Несколько секунд они сидели неподвижно, тяжело дыша, сплетённые в единое целое. Потом Китти обмякла, прильнув к его груди, и он гладил её по спине, целовал в мокрый висок. Ленский стоял рядом, потрясённый, возбуждённый до предела, и не знал, что делать. Китти, чуть придя в себя, посмотрела на него и улыбнулась той самой тёплой улыбкой, которая была только у неё. — Идите к нам, Вольдемар, — позвала она, протягивая руку. — Мы не закончили. Ленский лёг рядом, и Китти прижалась к нему с одной стороны, а Онегин обнял его с другой. Они лежали втроём, и это было странно и правильно одновременно. — Теперь ты понял? — тихо спросил Онегин. — Понял, что это не страшно? — Понял, — так же тихо ответил Ленский. — Это... это удивительно. Я и не думал, что может быть так. — С Ольгой будет так же, — сказала Китти, поглаживая его по груди. — Только ещё лучше. Потому что вы любите друг друга. А любовь умножает всё. Они лежали в тишине, и каждый думал о своём. Онегин — о том, как странно и прекрасно устроена жизнь, что привела его к этому моменту. Китти — о том, что она наконец-то дома. Ленский — о том, что завтра он увидит Ольгу и будет знать, как сделать их первую ночь такой же прекрасной, как этот вечер. За окном темнело, свечи оплывали, и в комнате становилось всё темнее. Где-то внизу часы пробили полночь. Китти задремала первой, уткнувшись носом в плечо Ленского. Онегин смотрел на них обоих и чувствовал странное, почти отцовское умиление. — Спасибо… — тихо сказал Ленский, глядя в потолок. — За всё. — Не за что, — ответил Онегин. — Спи. Завтра будет новый день. Утро следующего дня наступило слишком быстро. Китти проснулась оттого, что солнце било прямо в глаза — кто-то забыл задёрнуть шторы. Ленского уже не было — только вмятина на подушке напоминала о том, что он здесь был. Онегин сидел у стола, одетый, и читал какое-то письмо. — Доброе утро, — сказала Китти, потягиваясь. — Что это? Онегин поднял на неё глаза. В них было странное выражение — смесь недоумения и лёгкой тревоги. — Письмо от Татьяны Лариной, — ответил он. — Пришло с утренним курьером. Китти села в постели, накидывая простыню на грудь. — И что в нём? — Признание в любви, — усмехнулся Онегин, откладывая письмо. — Длинное, искреннее, по-французски. Она пишет, что любит меня, что готова на всё, что ждёт ответа. Китти помолчала, переваривая услышанное. Потом медленно поднялась, подошла к нему и села на колени, обвивая руками шею. — И что ты ответишь? — спросила она, глядя ему в глаза. — А что я могу ответить? — он коснулся губами её лба. — Моё сердце занято. И занято навсегда. Китти улыбнулась, и в этой улыбке было столько счастья, что у Онегина перехватило дыхание. — Бедная Татьяна, — тихо сказала она. — Она так прекрасна и так несчастна. Но я не могу отдать тебя. Ты мой. — Твой, — подтвердил он, целуя её. — Только твой. За окном сияло солнце, искрился снег, и мир был полон жизни и обещаний. А в спальне Онегина двое людей, нашедших друг друга вопреки всему, строили планы на будущее, не подозревая, какие испытания ещё ждут их впереди. Но это будет потом. А пока — только это утро, только этот поцелуй и только эта любовь.