Глава 12. Зимний Парк

Два дня пролетели как одно мгновение. После того удивительного вечера, когда они втроём стали ближе, чем многие бывают за всю жизнь, в поместье Онегина воцарилась какая-то особенная, тёплая атмосфера. Ленский уехал на следующий же день, окрылённый и успокоенный, пообещав вернуться перед самой свадьбой. Китти осталась — теперь уже никто не удивлялся её постоянному присутствию в доме Евгения. Миссис Суонн только вздыхала, но мистер Суонн, помня свой разговор с Онегиным, лишь загадочно улыбался в усы. Эти два дня они почти не выходили из дома. Мир за окнами казался далёким и неважным, когда можно было лежать у камина, переплетясь телами, говорить ни о чём и обо всём сразу, пить кофе из одной чашки и целоваться, целоваться без конца. Но на третий день утреннее солнце, залившее спальню золотом, позвало их наружу. — Евгений, — Китти стояла у окна в одной сорочке, и свет просвечивал сквозь тонкую ткань, рисуя её силуэт. — Посмотри, какая красота. Мы не можем сидеть взаперти вечно. Онегин подошёл сзади, обнял, уткнулся носом в её волосы. — Можем. И будем. — Нет, — она рассмеялась и вывернулась из его объятий. — Одевайся теплее. Мы идём гулять. В парк. На целый день. — Ты командуешь мной? — притворно нахмурился он. — Да. Привыкай. Он улыбнулся той улыбкой, которая теперь появлялась у него только для неё, и потянулся за сюртуком. Парк встретил их глубокими сугробами и ослепительной белизной. За эти дни снега навалило столько, что дорожки едва угадывались, а ветви деревьев гнулись под тяжестью пушистых шапок. Солнце стояло высоко, но не грело — только искрилось на миллионах снежинок, заставляя жмуриться и улыбаться. Они шли медленно, проваливаясь в снег почти по колено, и смеялись, когда кто-то из них оступался и падал. Китти была в тёплом салопе тёмно-зелёного цвета, отороченном мехом, и в капоре, из-под которого выбивались непослушные тёмные локоны. Онегин, закутанный в шинель на бобровом воротнике, выглядел рядом с ней почти по-медвежьи основательно, но в глазах его плясали те же мальчишеские огоньки, что и у неё. — Смотри! — Китти вдруг наклонилась, слепила снежок и запустила ему прямо в грудь. Снег рассыпался белой пылью, осев на воротнике шинели. Онегин замер на мгновение, потом в его глазах вспыхнул азарт. — Ты пожалеешь об этом, мисс Суонн. Он рванул за ней, но Китти, лёгкая и быстрая, уже петляла между деревьями, уворачиваясь от его рук. Снег летел из-под ног, смех разносился по замёрзшему парку, и они оба чувствовали себя детьми — впервые за многие годы. — Догони! — кричала она, и голос её звенел колокольчиком. — Догоню! — отвечал он, и сердце его колотилось от счастья. Он всё-таки настиг её у старой липы, повалил в сугроб, и они покатились по снегу, хохоча и отплёвываясь от белой пыли. Китти оказалась сверху, её лицо, раскрасневшееся от бега, было в снегу, глаза сияли. — Попалась, — выдохнул он, глядя на неё снизу вверх. — Попалась, — согласилась она и поцеловала его прямо там, в сугробе, среди холода и снега. Поцелуй был долгим, тёплым, полным той радости, которая не нуждается в словах. А когда они оторвались друг от друга, Китти вдруг замерла, глядя куда-то поверх его плеча. — Евгений, — тихо сказала она. — Там кто-то есть. Он обернулся. Вдалеке, у беседки, стояла женская фигура в тёмном салопе, неподвижная, как изваяние. Даже на таком расстоянии он узнал Татьяну. Китти поднялась, отряхнула снег и посмотрела на него с пониманием. — Татьяна… Он молчал, не зная, что сказать. Китти коснулась его щеки прохладной ладонью. — Иди к ней. Поговори. Она заслуживает правды. — Китти... — Иди, — повторила она твёрдо. — Я подожду тебя вон у той старой ели. Видишь, в глубине парка? Там, где дерево с золотыми шишками. Она указала на огромную ель, возвышавшуюся над остальными деревьями в отдалении, и, не дожидаясь ответа, пошла прочь, проваливаясь в снег, но не оглядываясь. Онегин смотрел ей вслед, чувствуя, как сердце переполняет благодарность. Потом глубоко вздохнул и направился к беседке. Татьяна стояла, прислонившись к перилам, и смотрела на него. В её глазах застыла такая тоска, такая надежда и такой страх одновременно, что у Онегина на мгновение сжалось сердце. Она была бледна, темные круги под глазами выдавали бессонные ночи. — Татьяна Дмитриевна, — начал он, останавливаясь в нескольких шагах. — Не надо, — перебила она тихо. — Не надо официальностей. Я знаю, что вы получили моё письмо. Я знаю, что это было... непростительно. Девушка не должна писать первой. Но я не могла иначе. — Татьяна, — мягко сказал он, делая шаг ближе. — Ваше письмо прекрасно. Оно искренне, оно идёт от сердца. И я тронут. Она подняла на него глаза, в которых блеснула надежда. — Тронуты? Значит... — Нет, — остановил он её, и голос его был твёрд, но не жесток. — Нет, Татьяна. Я не могу ответить на ваши чувства. Она побледнела ещё сильнее, но выдержала удар, не опуская глаз. — Потому что... потому что вы не любите меня? — спросила она, и в голосе её дрожала едва сдерживаемая боль. — Потому что я люблю другую, — просто ответил он. Повисло молчание. Татьяна смотрела на него, и в этом взгляде было всё: понимание, горечь, и странное облегчение — наконец-то правда, какой бы горькой она ни была. — Китти Суонн, — сказала она не вопросом, утверждением. — Да. — Я знала. Я видела, как вы смотрите друг на друга. На том балу, в парке... я всё видела. — Простите меня, — сказал Онегин, и это было искренне. — Я не хотел причинять вам боль. Если бы я мог чувствовать иначе... — Нет, — перебила она, и в голосе её вдруг появилась сила. — Не извиняйтесь. Вы не виноваты, что сердцу не прикажешь. Я... я благодарна вам за правду. Это лучше, чем ложная надежда. Она помолчала, потом добавила тихо: — Я желаю вам счастья, Евгений. Правда. Вы заслуживаете его. Вы оба. Он поклонился, чувствуя странное уважение к этой девушке, такой юной и такой взрослой в своей боли. — Спасибо, Татьяна. Она кивнула и, не прощаясь, пошла прочь, быстро, почти бегом, скрывая слёзы. Онегин смотрел ей вслед, пока её фигура не растворилась среди заснеженных деревьев, потом глубоко вздохнул и повернул в глубину парка, к старой ели. Китти ждала его, прислонившись к могучему стволу. Ель была огромной, её нижние ветви, усыпанные снегом, образовывали почти шатёр, укрытие от посторонних глаз. Золотые шишки, о которых говорила Китти, и правда блестели на солнце среди зелёной хвои. — Всё хорошо? — спросила она, когда он подошёл. — Всё хорошо, — ответил он, беря её за руки. — Я сказал ей правду. — И как она? — Держится. Она сильнее, чем кажется. Китти кивнула, задумчиво глядя куда-то в сторону. — Я знаю эту боль, — тихо сказала она. — Когда тот, кого любишь, любит другую. Это хуже, чем просто отказ. Онегин притянул её к себе, обнял крепко. — Я никогда не заставлю тебя это чувствовать. Никогда. — Я знаю, — прошептала она, прижимаясь к нему. — Я знаю. Они стояли так под елью, в этом снежном шатре, и тишина вокруг была полна покоя. Где-то вдалеке слышались голоса, но здесь, в глубине парка, они были одни. — Знаешь, — сказала Китти, поднимая на него глаза, — я так счастлива, что иногда мне становится страшно. Вдруг это всё закончится? Вдруг ты исчезнешь, как тот... — Тсс, — он прижал палец к её губам. — Никаких «вдруг». Я никуда не исчезну. Я здесь. С тобой. Навсегда. Она улыбнулась, и в этой улыбке было столько доверия, что у него захватило дух. Он наклонился и поцеловал её — долго, глубоко, с той страстью, которая никогда не угасала между ними. Поцелуй длился и длился, и постепенно становился чем-то большим. Руки Онегина скользнули под её салоп, нащупывая застёжки платья. Китти выдохнула его имя, запрокидывая голову, подставляя шею его губам. — Евгений... здесь? В парке? — Здесь, — хрипло ответил он. — Никого нет. — Но вдруг... — Пусть видят. Мне всё равно. Ты моя. Она засмеялась тихо, прерывисто, и этот смех смешался со стоном, когда его руки коснулись её обнажённой груди. Холодный воздух обжигал кожу, но внутри горел такой жар, что мороз был не страшен. Он прижал её к стволу дерева, и она обвила его ногами, притягивая ближе. — Сейчас, — прошептала она, — сейчас, пожалуйста... И в этот момент совсем рядом раздался звонкий девичий смех. — Владимир! Смотри, какие сугробы! Давай наперегонки до той ели! Они замерли. Онегин чертыхнулся про себя, осторожно опуская Китти на землю. Она, пытаясь подавить смех, лихорадочно поправляла платье, запахивала салоп. Из-за кустов вынырнули Ольга и Ленский. Ольга — в голубом салопе, раскрасневшаяся, счастливая, Ленский — следом за ней, с той же сияющей улыбкой. Они заметили Онегина и Китти и замерли на мгновение, оценивая ситуацию. По лицу Ольги скользнуло понимание, она прикусила губу, чтобы не рассмеяться. — О, — сказала она невинно. — А мы вас ищем. Думали, вы в парке гуляете. — Гуляем, — невозмутимо ответил Онегин, поправляя сюртук. — А вы как здесь оказались? — Решили прогуляться перед свадьбой, — ответил Ленский, и в его глазах плясали те же смешинки, что и у Ольги. — Завтра же большой день, нужно проветриться. Повисла неловкая пауза. Китти, уже оправившаяся от смущения, вдруг рассмеялась звонко и заразительно. — Ольга, бежим! Кто быстрее до той берёзы! И, схватив Ольгу за руку, она рванула прочь, увлекая её за собой. Обе девушки, хохоча, понеслись по снегу, поднимая белые вихри. Мужчины остались вдвоём. Ленский подошёл к Онегину, хлопнул его по плечу. — Друг мой, надеюсь, мы не слишком некстати? — В самый раз, — усмехнулся Онегин, отряхивая снег с рукава. — Но я рад тебя видеть. Завтра большой день. Как ты? Ленский вдруг стал серьёзным. — Волнуюсь, — признался он. — Очень. Всё кажется сном. Ольга, свадьба, будущее... я боюсь, что проснусь. — Не проснёшься, — уверенно сказал Онегин. — Это явь. И она прекрасна. — Знаешь, Евгений, — Ленский посмотрел на друга с теплотой, — я смотрю на тебя и не узнаю. Где тот холодный скептик, который презирал все чувства? Ты изменился. Сильно. Онегин задумался. Он и сам чувствовал эти перемены — каждым своим днём, каждой ночью с Китти, каждым её взглядом. — Изменился, — согласился он. — И знаешь, Владимир, это к лучшему. Я не хочу возвращаться в то состояние, в котором жил раньше. — Любовь, — улыбнулся Ленский. — Великая сила. — Любовь, — кивнул Онегин. — Ты ещё не представляешь, насколько. Вдалеке послышался визг девушек — они, видимо, затеяли игру в снежки. Ольга и Китти носились по поляне, осыпая друг друга снежной пылью, и смех их разносился по всему парку. — Пойдём к ним? — спросил Ленский. — Пойдём, — ответил Онегин. — Но запомни, Владимир, этот день. Завтра ты женишься, и начнётся новая жизнь. Пусть она будет счастливой. — Спасибо, друг, — Ленский обнял его. — Ты настоящий друг. Они вышли из-под ели и направились к поляне, где девушки уже вовсю резвились. Китти, увидев Онегина, запустила в него снежком, и он поймал его на лету, рассмеявшись. — Нечестно, двое на одного! — крикнула она, прячась за Ольгу. — Сейчас узнаешь, что такое честно! — ответил он, бросаясь в атаку. Их крики, смех, визги заполнили зимний парк, разбудили его от векового сна. Солнце клонилось к закату, окрашивая снег в розовые и золотые тона, и этот вечер был полон той особенной радости, которая бывает только в молодости, только в любви, только в предчувствии счастья. Поздно вечером, когда они вернулись в поместье, и Ленский увёз Ольгу к Лариным, Онегин и Китти сидели у камина, глядя на огонь. Китти положила голову ему на колени, и он перебирал её волосы, задумчиво глядя в пляшущее пламя. — Завтра свадьба Владимира, — сказала она. — Завтра, — подтвердил он. — А послезавтра? Что будет послезавтра? — Послезавтра, — он наклонился и поцеловал её в висок, — мы посетим одно место. Она улыбнулась, и в этой улыбке было всё счастье мира. Она потянулась к нему, и они слились в поцелуе — долгом, глубоком, обещающем многое. Ночь только начиналась. И она принадлежала им.