Глава 15. Кофе

Утро ворвалось в спальню вместе с солнцем. Оно заливало комнату золотом, играло на хрустальных подвесках люстры, рассыпалось зайчиками по стенам и потолку. Китти проснулась первой и долго лежала, не открывая глаз, прислушиваясь к новому ощущению — ощущению абсолютного, ничем не омрачённого счастья. Она была замужем. Она была женой Евгения Онегина. Это слово — «жена» — звучало в ней музыкой, от которой хотелось петь. Она повернула голову и посмотрела на спящего мужа. Евгений лежал на спине, одна рука закинута за голову, другая — на груди. Лицо его во сне разгладилось, исчезла обычная надменность, и сейчас он казался почти мальчишкой — беззащитным, прекрасным, её. Китти осторожно, чтобы не разбудить, провела пальцем по его скуле, по линии челюсти, по губам. Он вздохнул во сне и перехватил её руку, прижимая к губам, но глаз не открыл. — Ты не спишь? — прошептала она. — Уже нет, — ответил он хрипловатым со сна голосом, целуя её пальцы. — Ты слишком сладко пахнешь, чтобы можно было спать. — Я пахну счастьем, — улыбнулась она. — Это самый сладкий запах. Он открыл глаза, и она утонула в этом взгляде — тёмном, глубоком, полном той любви, которая с каждым днём становилась только сильнее. — Доброе утро, жена, — сказал он, притягивая её к себе. — Доброе утро, муж. Они поцеловались — долго, сладко, со вкусом утренней нежности. Тело Китти отозвалось привычной уже дрожью, но она знала — сегодня не нужно торопиться. Впереди целый день, целая жизнь. Поцелуй углублялся, руки Онегина скользили по её телу, и вот она уже оказалась под ним, прижатая к постели тяжестью его тела. Но вместо того чтобы продолжить, он вдруг оторвался от её губ и посмотрел в глаза. — Я люблю тебя, — сказал он просто. — Каждое утро я просыпаюсь и боюсь, что это сон. Что тебя нет рядом. — Я здесь, — прошептала она. — Я всегда буду здесь. — Обещаешь? — Обещаю. И они снова поцеловались, и этот поцелуй перерос в нечто большее. Утренняя любовь была особенной — медленной, тягучей, как мёд, полной той интимности, которая бывает только между людьми, проснувшимися в одной постели. Китти двигалась под ним, чувствуя каждое его движение, каждое дыхание, и мир сужался до размеров этой кровати, этой комнаты, этого мгновения. Когда всё закончилось, они лежали, тяжело дыша, переплетённые, мокрые от пота, и Китти тихо смеялась. — Что? — спросил он, целуя её в висок. — Я думаю, сколько же раз мы ещё так будем. Тысячи? Десятки тысяч? — Миллионы, — ответил он. — Если повезёт. — Нам повезёт, — уверенно сказала она. — Я знаю. — Откуда такая уверенность? — Потому что мы созданы друг для друга. Потому что судьба свела нас не просто так. Потому что я верю. Он смотрел на неё и удивлялся сам себе. Ещё полгода назад он высмеял бы любые разговоры о судьбе, о вере, о предопределении. Но сейчас, глядя в эти сияющие серые глаза, он понимал — она права. Всё было не зря. Все его скитания, вся его скука, вся его пустая жизнь — всё это было только дорогой к ней. — Я люблю тебя, — сказал он, и это были лучшие слова, которые он знал. — Я знаю, — улыбнулась она. — А теперь вставай. Я хочу кофе. И завтрак. И чтобы ты сидел напротив и смотрел на меня. — Я всегда на тебя смотрю. — Значит, будешь смотреть и за завтраком. Она выбралась из постели, накинула халат — его халат, тёмно-синий, бархатный, который был ей велик и оттого казался особенно уютным — и выскользнула в будуар. Онегин смотрел ей вслед, любуясь каждым движением, каждой линией её тела, угадываемой под тканью. Через полчаса они сидели в малой столовой, залитой утренним солнцем. Окна выходили в сад, и заснеженные деревья искрились, переливались, словно усыпанные алмазами. На столе дымился кофейник, стояли круассаны, тонко нарезанный сыр, фрукты в хрустальной вазе — всё, что Китти любила. — Ты запомнил, что я люблю, — сказала она с улыбкой, намазывая масло на круассан. — Я запомнил всё, — ответил он, наливая ей кофе. — Ты любишь круассаны, терпеть не можешь молоко в кофе, предпочитаешь утреннюю тишину разговорам и всегда смотришь в окно, когда ешь. Она рассмеялась. — Ты пугаешь меня своей наблюдательностью. — Ты пугаешь меня своей красотой. Мы квиты. Они пили кофе из одной чашки — так, как любили, передавая её друг другу и касаясь губами одного и того же края. Это был их маленький ритуал, интимный и тёплый, который делал утро особенным. — Знаешь, — сказала Китти, глядя в окно, — я никогда не думала, что буду так счастлива. В Англии, после всего... я думала, что моя жизнь кончена. Что я буду вечно одна, вечно закрытая, вечно защищающаяся. А тут... ты. — Я тоже не думал, — признался Онегин. — Я считал любовь выдумкой поэтов, глупостью, которой предаются слабаки. А оказалось, что это единственное, ради чего стоит жить. Они замолчали, наслаждаясь тишиной, кофе, солнцем и друг другом. И в этой тишине было больше смысла, чем в любых словах. Где-то в доме послышался шум. Голоса, топот ног, смех. Китти прислушалась и улыбнулась. — Кажется, Владимир. — Кто же ещё, — усмехнулся Онегин. — Только он способен врываться в дом с таким шумом. Через минуту дверь в столовую распахнулась, и влетел Ленский — раскрасневшийся, сияющий, с огромным букетом цветов в руках. — С добрым утром, молодожёны! — закричал он с порога. — С первым утром вашей семейной жизни! Ольга присоединилась бы ко мне, но она помогает матери с приданым. Велела передать вам самые тёплые поздравления и вот это. Он протянул Китти цветы — белые розы, её любимые. Она поднялась, обняла его, расцеловала в обе щеки. — Вольдемар, вы такой милый! Спасибо! — А мне? — притворно нахмурился Онегин. — Мне цветов не полагается? — Тебе полагается только моя дружба, — рассмеялся Ленский, обнимая друга. — И я дарю тебе её безвозмездно. Садитесь, садитесь, я составлю вам компанию. Где моя чашка? Он уселся за стол, налил себе кофе, схватил круассан и продолжил говорить, не переставая жевать: — Вы не представляете, что вчера было после вашего отъезда! Ольга всё повторяла, какая Китти была красивая, какое платье, какая фата... А матушка её всё вздыхала, что её Таня так и не дождалась своего счастья. Кстати о Татьяне, — он понизил голос. — С ней всё в порядке. Говорит, что рада за вас. Правда, по глазам видно, что тяжело ей, но виду не подаёт. Сильная. Китти и Онегин переглянулись. Тень вчерашнего вечера ещё витала где-то рядом, но здесь, в этом светлом, солнечном утре, она казалась не такой страшной. — Передайте ей, — тихо сказала Китти, — что мы желаем ей счастья. Настоящего. Искреннего. Она заслуживает. — Передам, — кивнул Ленский. — Обязательно передам. Они завтракали втроём, и разговор лился легко и свободно. Ленский строил планы на будущее — как они будут дружить семьями, как их дети будут расти вместе, как они будут ездить в гости друг к другу, стариться вместе, вспоминать молодость. — Представляете, — говорил он, размечтавшись, — у нас будут мальчики и девочки. Мы поженим их, когда вырастут. И будем одной большой семьёй! Онегин слушал друга и улыбался. Он не мог представить себя стариком, но с Китти — мог. С ней возможно всё. — Владимир, — перебил он его мечтания. — Нам нужно сказать тебе кое-что. Ленский замер с чашкой у губ. — Что-то случилось? — Случилось. Мы уезжаем. — Уезжаете? — Ленский поставил чашку. — Куда? — В Петербург. Завтра утром. Наступила тишина. Ленский смотрел на них, и лицо его вытягивалось. — Завтра? Но... почему так скоро? Вы же только поженились! — Именно поэтому, — ответил Онегин. — Я хочу показать Китти Петербург. Хочу, чтобы она увидела мой мир. Театры, балы, набережные. И потом... — он помолчал. — Мне нужно кое-что уладить. Дела, наследство, дом. Мы вернёмся к весне. — К весне, — повторил Ленский упавшим голосом. — Это так долго... — Не долго, — улыбнулась Китти, накрывая его руку своей. — Весна наступит быстро. А мы будем писать вам письма. Каждую неделю. Обещаю. Ленский посмотрел на неё, и на глаза его навернулись слёзы — сентиментальный, чувствительный, он не мог сдержать эмоций. — Вы будете писать? — Каждую неделю, — повторила она. — И вы нам. О вашей жизни, обо всём. — Хорошо, — сказал Ленский, вытирая глаза салфеткой. — Хорошо. Но вы должны вернуться. Обещайте. — Обещаем, — ответили они хором и рассмеялись. Ленский уехал только к обеду, наговорившись вдоволь, наобнимавшись и наобещав писать каждый день. После его отъезда в доме воцарилась тишина. Китти стояла у окна в гостиной, глядя на заснеженный сад, и думала о том, что ждёт их впереди. — Мы вернёмся, — сказал он, подходя сзади и обнимая её. — Это наш дом. Наше гнездо. Но сначала я хочу показать тебе мир. Хочу, чтобы ты увидела Петербург моими глазами. Он прекрасен зимой. — Я верю тебе, — ответила она, поворачиваясь к нему. — Я верю тебе во всём. Они стояли так, обнявшись, глядя на закат, окрашивающий снег в розовые и золотые тона. Впереди была дорога. Впереди была новая жизнь. Но главное уже было с ними — любовь, доверие, нежность. Всё остальное приложится. Вечером они собрали вещи — немного, только самое необходимое. Остальное должно было приехать позже, обозом. Китти перебирала свои платья, книги, безделушки, и сердце её билось ровно и спокойно. С ним не страшно было ехать хоть на край света. Перед сном они снова пили кофе в гостиной — уже вдвоём, без суеты. Китти сидела на коленях у Онегина, прижимаясь к нему, и слушала, как бьётся его сердце. — Страшно? — спросил он, гладя её по волосам. — Нет, — ответила она. — С тобой — нет. А ты? — Мне никогда не было страшно, — признался он. — До тебя. А теперь я боюсь каждого дня без тебя. Боюсь, что с тобой что-то случится. Боюсь потерять. — Не потеряешь, — прошептала она, поднимая голову и глядя ему в глаза. — Я никуда не денусь. Я твоя навсегда. Он поцеловал её — долгим, нежным, обещающим поцелуем. И этот поцелуй сказал больше, чем любые слова. Ночь они провели вместе, как и все предыдущие, но сегодня в их близости была какая-то особенная, прощальная нежность. Они любили друг друга медленно, глубоко, запоминая каждое мгновение, каждое касание, каждый вздох. Потом долго лежали в темноте, переплетённые, слушая дыхание друг друга и завывание ветра за окном. — Евгений, — прошептала Китти, уже засыпая. — М? — Я люблю тебя. Спасибо тебе за всё. — Это тебе спасибо, — ответил он, целуя её в макушку. — За то, что спасла меня. За то, что есть. Она уснула с улыбкой на губах. А Онегин долго смотрел на неё, на это прекрасное лицо, освещённое лунным светом, и думал о том, что завтра начинается новая глава их жизни. Глава, полная неизвестности, но и полная надежды. С ней он был готов ко всему.