Глава 14. Счастье

Свадьба Онегина и Китти стала событием, о котором в губернии говорили ещё долго. Не потому, что она была пышной — напротив, всё было организовано с той изысканной простотой, которую Онегин так ценил во всём, что касалось его личной жизни. Но потому, что никто не мог поверить, что холодный, надменный петербургский денди, презиравший все узы и обязательства, наконец-то пал. И пал так окончательно и бесповоротно. Утро этого дня Китти встретила в доме родителей. По традиции жених не должен был видеть невесту перед венчанием, и это правило они соблюли, хотя обоим стоило огромных усилий не нарушить его. Китти просыпалась одна в своей девичьей постели впервые за много недель, и ей было странно и пусто без его тепла рядом. Она лежала, глядя в потолок, и улыбалась сама себе. Сегодня. Сегодня она станет его женой. Навсегда. В комнату впорхнули сёстры — Мэри, София, даже старшие, Джейн и Элизабет, приехавшие специально на свадьбу. Они щебетали, суетились, помогали ей одеваться, и этот шум был приятным, живым, наполняющим комнату радостью. Китти позволила себя крутить, вертеть, затягивать в корсет и укладывать волосы, но мысли её были далеко — там, в церкви, где он уже ждал её. Платье было сшито по особому заказу, из тончайшего белого шёлка, расшитое жемчугом и серебряными нитями. Фата, длинная, струящаяся, ниспадала с высокой причёски, и когда Китти взглянула на себя в зеркало, она не узнала это сияющее создание с горящими глазами. — Ты прекрасна, — выдохнула Мэри, и в её глазах блестели слёзы. — Совсем как ангел. — Я просто счастлива, — ответила Китти, и это было правдой. В церкви было полно народу. Вся губерния съехалась посмотреть на это чудо — женитьбу Онегина. Ленский, как шафер, суетился больше всех, то и дело поправляя то свечи, то ленты, то подушки для колец. Ольга, его невеста, стояла рядом и с улыбкой наблюдала за его волнением. Родители Китти — мистер Суонн, торжественный и гордый, миссис Суонн, утирающая слёзы кружевным платочком. Ларины — Полина, старательно изображающая радость, и Татьяна... Татьяна тоже была здесь, бледная, но спокойная, с каким-то новым, твёрдым выражением лица. Она пришла, чтобы поставить точку. Чтобы увидеть его счастье и отпустить. И вот двери распахнулись. Китти вошла под руку с отцом, и свет, льющийся из окон, заиграл на её платье, на жемчуге, на её лице. Онегин стоял у алтаря и смотрел на неё, и в этом взгляде было всё — и любовь, и гордость, и нежность, и нетерпение. Он ждал. Всю свою жизнь, сам того не зная, он ждал только этого мгновения. Она подошла, и отец передал её руку Онегину. Их пальцы сплелись, и оба почувствовали, как по телу пробежала знакомая дрожь. Священник начал службу, но они почти не слышали слов. Они смотрели друг на друга, и мир вокруг перестал существовать. — Венчается раб Божий Евгений рабе Божией Екатерине... — голос священника плыл где-то далеко. Кольца скользнули на пальцы — золотые, гладкие, без единого камня, как они и хотели. Венцы, тяжёлые и прохладные, опустились на их головы. И наконец — разрешение поцеловать невесту. Онегин откинул фату, взял лицо Китти в ладони и поцеловал. Нежно, благоговейно, но с такой страстью, что по церкви пронёсся вздох. Это был не просто поцелуй. Это была клятва. Перед Богом, перед людьми, перед всем миром. Свадебный пир устроили в поместье Онегина — теперь уже их общем доме. Столы ломились от яств, шампанское лилось рекой, гости говорили тосты, смеялись, поздравляли. Ленский произнёс такую прочувствованную речь, что даже самые сухие старушки прослезились. Ольга сияла рядом с ним, предвкушая свою собственную свадьбу. Мистер Суонн, размякнув от вина и счастья, обнимал всех подряд и рассказывал длинные истории об Англии. И только Татьяна, посидев немного, незаметно выскользнула. Никто не заметил её ухода — слишком все были заняты весельем. Она уехала домой одна, в пустой карете, и всю дорогу молчала, глядя в окно на заснеженные поля. Боль ещё была, но она уже не разрывала сердце. Это была тихая, светлая печаль — как закат, который провожает уходящий день. А в поместье Онегина пир продолжался до позднего вечера. Когда начало смеркаться, гости, утомлённые и счастливые, начали разъезжаться. Ленский, обняв друга на прощание, шепнул ему на ухо: — Будь счастлив, Евгений. Ты заслужил. — И ты будь, — ответил Онегин. — Через две недели твоя очередь. Они рассмеялись, хлопнули друг друга по плечу, и Ленский увёз Ольгу. Последними уехали Суонны — миссис Суонн, обливаясь слезами, обнимала дочь, а мистер Суонн, сжав руку Онегина, сказал только одно: — Береги её. — Всю жизнь, — ответил Онегин. И вот они остались одни. Дом затих — слуги разбрелись по своим комнатам, всё было убрано, свечи догорали в канделябрах. Онегин и Китти стояли в пустой столовой, глядя друг на друга, и между ними не нужно было слов. — Пойдём, — сказал он, протягивая руку. Она вложила свою ладонь в его, и они поднялись наверх, в спальню. Их спальню. Отныне общую на всю жизнь. Комната была залита лунным светом. Кто-то из слуг забыл задёрнуть гардины, и серебряный свет лился в окно, освещая широкую кровать, застеленную свежим бельём, мерцание хрусталя на туалетном столике, букет белых роз в вазе. Китти остановилась на пороге, оглядываясь, и вдруг почувствовала, как волнение сжимает горло. Всё было по-другому сегодня. Всё было всерьёз. Навсегда. — Ты волнуешься? — тихо спросил Онегин, обнимая её сзади. — Немного, — призналась она. — Странно. Мы столько раз были вместе, а сегодня... сегодня всё иначе. — Иначе, — согласился он, целуя её в висок. — Сегодня ты моя жена. По закону, по Богу, по всему. Она повернулась к нему, заглянула в глаза. В лунном свете его лицо казалось высеченным из мрамора, но глаза горели живым, тёплым огнём. — Раздень меня, — прошептала она. — Как в первый раз. Я хочу запомнить эту ночь. Каждое мгновение. Он кивнул и начал медленно, очень медленно расстёгивать крючки на её свадебном платье. Платье упало к ногам, за ним — нижние юбки, корсет, тонкая батистовая сорочка. Она стояла перед ним обнажённая, залитая лунным светом, и была прекрасна, как никогда. — Иди ко мне, — позвала она, ложась на кровать. Он разделся сам — быстро, но без суеты, и лёг рядом, прижимаясь к ней всем телом. Кожа к коже, сердце к сердцу. — Я люблю тебя, — сказал он, глядя ей в глаза. — Я буду любить тебя всегда. — И я, — ответила она. — Всегда. Он начал покрывать её тело поцелуями — медленно, не торопясь, словно хотел запечатлеть в памяти каждый миллиметр её кожи. Шея, плечи, ключицы, грудь — он целовал её везде, и она выгибалась под ним, тихо постанывая, запуская пальцы в его волосы. — Евгений... — шептала она. — Пожалуйста... — Не торопись, — отвечал он. — У нас вся ночь. Вся жизнь. Его губы скользнули ниже, к животу, к бедрам, и она закусила губу, чтобы не закричать. То, что он делал с ней, было за гранью всего, что она знала раньше. Он словно читал её тело, знал каждую точку, каждое прикосновение, от которого мир взрывался миллионами искр. Когда она была уже на грани, он поднялся и вошёл в неё — медленно, глубоко, заполняя всю целиком. Китти вскрикнула, впиваясь ногтями в его спину, и задвигалась в такт с ним, инстинктивно, естественно, как дышала. — Смотри на меня, — попросил он хрипло. — Не закрывай глаза. Смотри. Она смотрела. В его глаза, в которых отражалась вся его любовь, вся его страсть, весь он. И тонула в этом взгляде, теряя себя и находя заново. Первый раз был долгим, тягучим, как мёд. Они не торопились, смакуя каждое движение, каждый вздох, каждый стон. А когда волна накрыла их обоих одновременно, Китти закричала — громко, не сдерживаясь, и он заглушил её крик поцелуем, чувствуя, как содрогается её тело в его объятиях. Они лежали, тяжело дыша, переплетённые, мокрые от пота, и молчали. Тишина эта была полнее любых слов. — Это было... — начала Китти и замолчала, не находя определения. — Знаю, — усмехнулся Онегин, целуя её в плечо. — Я тоже не нахожу слов. — Давай не будем искать, — она повернулась к нему, прижимаясь всем телом. — Просто будем. Они лежали так долго, глядя, как лунный свет медленно ползёт по комнате. Где-то в доме пробили часы — час, потом два. Но время для них остановилось. — Ещё, — прошептала Китти, когда почувствовала, что желание снова закипает в ней. — Я хочу ещё. Второй раз был другим — более страстным, более диким, почти первобытным. Они не говорили, только двигались в каком-то древнем ритме, и тела их говорили сами за себя. Китти была сверху, и Онегин смотрел на неё, на это прекрасное создание с разметавшимися волосами, с горящими глазами, с раскрасневшейся кожей, и не верил, что она — его. — Ты богиня, — выдохнул он, когда она задвигалась быстрее. — Ты моя богиня. — Твой, — отвечала она, задыхаясь. — Я вся твой. Второй раз закончился быстрее, но был не менее сладким. Они рухнули на постель, обессиленные, счастливые, и долго лежали, не в силах пошевелиться. — Знаешь, — сказала Китти, когда смогла говорить, — я думала, что после свадьбы всё станет... спокойнее, что ли. А это ещё лучше, чем было. — Это всегда будет лучше, — ответил он. — Потому что мы вместе. Потому что мы любим. Они немного отдохнули, попили воды из графина, и Китти, прильнув к нему, снова почувствовала знакомое тепло внизу живота. — Ещё раз, — попросила она, глядя ему в глаза. — Последний. — Ты меня убьёшь, — усмехнулся он, но по тому, как напряглось его тело, она поняла — он хочет не меньше. Третий раз был медленным, почти ленивым, но от этого не менее глубоким. Они целовались, не отрываясь, двигались в унисон, и каждый толчок отдавался эхом в их душах. Китти чувствовала, как нарастает внутри волна, как всё тело превращается в один сплошной нерв, и когда разрядка настигла её, она зарыдала от счастья, впиваясь зубами в его плечо, чтобы не закричать слишком громко. Он кончил следом, содрогаясь всем телом, и они замерли, сплетённые, единые, неразрывные. — Я люблю тебя, — прошептала она, когда смогла говорить. — Я так тебя люблю, что иногда мне страшно. — Не бойся, — ответил он, гладя её по волосам. — Моя любовь сильнее любого страха. Я никому не дам тебя в обиду. Даже твоим собственным мыслям. Она улыбнулась сквозь слёзы и поцеловала его. — Давай не будем больше сегодня, — сказала она. — Давай просто поспим. Вместе. Как муж и жена. — Как муж и жена, — согласился он. Он накрыл их обоих одеялом, прижал её к себе, и она мгновенно провалилась в сон — глубокий, спокойный, без сновидений. Онегин ещё долго смотрел на неё, на это прекрасное лицо, расслабленное во сне, на разметавшиеся по подушке волосы, на влажные от пота ресницы. И думал о том, что жизнь, которую он прожил до встречи с ней, была только тенью. Черновиком. Прологом. А настоящая книга началась сегодня. Сейчас. С неё. Он поцеловал её в лоб, закрыл глаза и тоже провалился в сон — первый по-настоящему спокойный сон за многие годы. Потому что рядом была она. Его жена. Его любовь. Его жизнь. За окном медленно кружился снег, укрывая землю белым покрывалом, и этот снег был как благословение — чистое, светлое, обещающее долгую, счастливую жизнь. Они заслужили это счастье. И теперь никто не мог у них его отнять.