Часть 6

Софья спала — уставшая, до последнего разглядывавшая фотографии из Пустоши. Ни на одной из них Александр не был запечатлён. Он объяснил это просто: эти фотографии станут первыми экспонатами института, который он планировал основать. Со временем, конечно. Пока что всё происходящее — государственная тайна. И не стоит никому знать, что император был среди первопроходцев. Времена, когда правитель мчался в бой впереди армии, прошли. Софья любовалась ямой с бесятами, огромным аверинским котом и форпостом у Алатыря, поставленным на скорую руку, но вооружённым до зубов. Так и уснула — в обнимку с фотографиями. Александр сидел за её письменным столом и заполнял очередной тест, подготовленный ею для императорского дива. «Шкала реакций на угрозу». «Оценка импульсивности». «Модели доминирования». Он аккуратно ставил галочки. Иногда делал пометки на полях. Мысли невольно вернулись к Пустоши. Серое небо без горизонта. Скрежет, который не слышишь ушами, но который проходит по кости. И чужой голос — без звука, без дыхания: «Ты обалденный, Светлячок!» Даже ментальный диалог, лишённый интонаций, у дива Аверина каким-то образом передавал восторг. — «Светлячок?» — «Ну другие дивы так тебя называли, нет? Во время прорыва». Он поморщился. — «Предпочитаю «Мара». — «Мара тоже обалденно звучит. Очень круто!» Стоило признать: Кузе повезло с боевой формой — гибкий, с выразительной мордой и пушистым хвостом. Любой человек захотел бы затискать такого «котика». Софья — точно затискала бы. Он на секунду представил это и поймал себя на странном, почти ревнивом раздражении. А вот испытывать подобные чувства к его истинной форме она вряд ли смогла бы. Его демоническая морда — обтянутый кожей человеческий череп. Три глаза светятся синим; каждое движение — ловкое и хищное. Лап слишком много, чтобы сосчитать. Крылья переливаются мутным радужным блеском — условно можно назвать их красивыми, если считать красивыми два пятна нефти. Она была бы потрясена. Аверин вот был потрясён. Он смотрел на Мару без страха, с восторгом. Временная привязка дала им возможность почувствовать друг друга. Софья… смотрела бы иначе. Вежливо. Не отвела бы взгляд — чтобы не обидеть. Александр вернулся к тесту. Отношение к собственному телу как инструменту — по шкале от одного до десяти. Десять. Рейд по Пустоши занял немного времени. Слаженная работа. Чёткие решения. Их небольшой отряд дивов поднялся как минимум на уровень — каждый. Прекрасный способ усиливать государственных дивов. И затыкать дыры. Нехватка их всегда ощущалась остро. Многие из бродивших по Пустоши дивов были согласны на что угодно, лишь бы вернуться в тёплый человеческий мир. Александр не стал выяснять, участвовали ли они в прорыве, — специально. Если казнить за всё подряд, можно лишиться всех подданных по обе стороны Алатыря. Эффективность была высокой. Форпост врагов разбит. Людей казнить не стали — ещё пригодятся. Нашли дивов, согласных за еду нести службу. Он особенно отметил идею с посеребрёнными платформами. Изящество. Простота. Практичность. Он мысленно развернул конструкцию, прикинул масштабирование. В будущем пригодится. Он поставил последнюю галочку и закрыл папку. В комнате было тепло. Из окна тянуло лёгким степным ветром. Софья тихо повернулась во сне. Он поднялся, подошёл к кровати, поправил одеяло. Склонился ниже, чтобы почувствовать ребёнка. Нить была на месте. Тонкая. Живая. Уже крепче. Светлячок. Он усмехнулся почти беззвучно. Нет. Мара. И всё же… в её присутствии он действительно светился чуть ярче, чем следовало бы. *** Софья стояла у высокого окна — Иртыш тёк спокойно, степной ветер трепал флаги, в коридорах говорили вполголоса. О Петербурге ей докладывали осторожно, без подробностей. С формулировками, из которых вычищено всё, что может ударить под дых: «Повреждены исторические здания». «Потери значительные». «Ситуация стабилизируется». Она слушала и кивала. И понимала: если формулировки такие мягкие — значит, масштаб страшнее. Её берегли. Беременную императрицу — особенно тщательно. Но Александр сам сказал ей о разрушенных сфинксах на Университетской набережной. И в этом переживании было больше чувства, чем во всех отчётах о погибших. Она заметила это сразу. Петербург почти разрушен. Дворцы, музеи, мосты. Целые кварталы выжжены. Вся страна в трауре. А он переживает из-за сфинксов. Она не осудила. Просто отметила. Он любил их. В редкие визиты в Петербург он уходил к Неве рано утром, стоял напротив древних египетских существ и долго смотрел. Сфинксы пережили революции, войны, наводнения. Демонов — не пережили. Императорский див справился. Как — она до конца не понимала. По косвенным данным вторжение было катастрофическим. А диву оторвали всего пару лап. Всего лишь. Город в руинах. Див — почти цел. Эта пропорция не давала ей покоя. Что он сделал? Сколько силы было израсходовано? Сколько — поглощено? Какой ценой? Александр говорил ровно. Без героизма. Без ужаса. О погибших — как о потерянных возможностях. О разрушенных зданиях — как о повреждённой инфраструктуре. Смерть людей он переживал… системно. Как утрату ресурса. Софья сложила это наблюдение в ту же внутреннюю папку, где уже лежали другие. Психопатия — выраженная. Алекситимия — очевидная. Эмоциональная отстранённость при сохранённой рациональной эмпатии. Люди для него — элементы конструкции. Дивы — инструменты. Государство — механизм. Но делало ли это его плохим? Она думала об этом ночью, когда в Омске было особенно тихо, а Петербург, которого она почти не знала, виделся ей весь в руинах и дыму. Плохой человек разрушал бы ради удовольствия. Он разрушал — чтобы остановить большее разрушение. Плохой человек не стал бы переживать за каменных сфинксов. Он переживал. Он знал, что она его изучает. Иногда в разговоре ловил её внимательный, почти научный взгляд и чуть усмехался — мол, фиксируете? Она не скрывала. И он не протестовал. Между ними существовало странное равновесие: она анализирует, он позволяет. Она видит холод — и всё равно выбирает быть рядом. Императрица-диволюбка. Так её называли. Шёпотом, разумеется. Но шёпот в дворцах звучит громче крика. Софья улыбнулась. Удобная роль. Если император слишком холоден — виновата она. Если дивам дают больше автономии — её влияние. Если исследования финансируются — её прихоть. Если дивы не уничтожены, не изолированы, — это, конечно, потому что императрица «слишком гуманна». Громоотвод. Она понимала механику. Понимала, почему выбрали её. Сместили фокус с нелепых слухов о том, что Александр — див, на неё: диволюбку, юродивую монашку. Стране проще верить, что чудовище удерживает женская слабость, чем признать: чудовище удерживает себя само. Проще представить, что она его смягчает. Что она — его совесть. Как будто совесть можно привить извне. Это снижало напряжение. Делало Александра менее пугающим. Если у чудовища есть жена, которая гладит его по руке и пишет статьи о дивопсихологии, — значит, всё под контролем. Людям нужно в это верить. Она не отрицала слухов. Не оправдывалась. Не спорила. Просто продолжала работать. И продолжала наблюдать. Софья провела ладонью по животу — почти бессознательно. Внутри шевельнулось.Новая жизнь.Будущий колдун. Императрица-диволюбка. Пусть. Если её роль — быть громоотводом, значит, молния будет бить в неё. Она выдержит. В конце концов, если она права, если её исследования не ошибка, если див — это не только хищник, но и структура, способная к выбору… *** Она говорит быстро. Горит. Ложка в её руке становится дирижёрской палочкой. Соус описывает дугу и капает на светлую ткань. Она не замечает. Конечно, не замечает. — Если посмотреть с другой стороны, — рассуждает она, — тот факт, что я не взаимодействую ни с одним дивом напрямую, только усиливает чистоту исследования. Я вне системы. Я не под их влиянием. Значит, я объективна. Она откидывает прядь волос со лба, щурится. — Понимаешь, Саша, мы всё время описывали их как носителей функции. Сила. Опасность. Инстинкт. Но у них прослеживается повторяемость реакций на определённые эмоциональные паттерны людей. Это не хаос. Это закономерность. Александр слушает. Не перебивает. Он смотрит на неё так, как смотрят на восход солнца — зная, что солнце не подозревает о собственном величии. — А его пометки на полях… — она улыбается. — Твоего императорского дива. Это блестяще. Он спорит по существу. Уточняет формулировки. Иногда жестоко, но честно. Ложка снова взлетает. — Если бы было возможно, я бы назвала его соавтором. Передай ему мою огромную благодарность. Он в Пустоши сейчас? Александр отпивает вино. — Государственная тайна, — отвечает он ровно. Она фыркает. — Ах да. Конечно. Всё у вас тайна. Он слегка склоняет голову. — Могу лишь сказать, что он заинтересован в продолжении ваших исследований. Это правда. Более того — он одержим ими. Потому что впервые в жизни кто-то пытается понять дивов, не вскрывая их, не подчиняя и не уничтожая. — Знаешь, — Софья становится серьёзной, — иногда мне кажется, что он не такой, как остальные. В его замечаниях нет злости. Нет желания доказать превосходство. Скорее… осторожность. Она наконец замечает пятно. — О, Господи. Пытается стереть его салфеткой. Делает только хуже. Александр поднимается, обходит стол, забирает салфетку. — Позволь. Аккуратно, почти нежно промакивает ткань. — Возможно, — тихо говорит он, — ему просто повезло встретить правильного исследователя. Она смеётся. — Не льсти мне. Он возвращается на место. Она склоняется к нему через стол, глаза сияют: — Представляешь, если я докажу, что див может формировать устойчивую привязанность вне приоритетов и приказов? Это изменит всё. Он выдерживает её взгляд. — Это будет революция. И где-то очень глубоко, под слоем столетий, под привычкой быть холодным и расчётливым, он чувствует странное. Потому что если она права — значит, он не ошибка. То, что он чувствует — не плод воображения. И тогда всё, что с ним происходит, — не сбой системы. А выбор. Его. И её.