Часть 7

Он всегда относился к своим двойникам прагматично. Как к хорошему инструменту. Двойник — для мероприятий, где достаточно лица. Для собраний, где всё равно говорят одно и то же, только разными голосами. Система отработана и введена ещё императором. Владимиром. Пришло время разыграть карту двойника перед Софьей. С придворными всё просто: они живут в системе страха — застарелого и привычного. Да и умных и талантливых Александр к себе не приближал. Все привыкли, что императорский див может оказаться кем угодно — камердинером, офицером, горничной. Это держит двор в идеальном тонусе. Никто не говорит лишнего. Никто не позволяет себе глупой уверенности в безнаказанности. Страх — самый дешёвый и самый надёжный регулятор. Но с Софьей так нельзя. Александр раздражён не её любопытством — а тем, что оно обосновано. Надо раскрыть ей часть правды. Потому что скрывать становится невыгодно. Софья — не тот человек, которого можно кормить легендой вечно. Она начнёт задавать вопросы. А когда она задаёт вопросы — идёт до конца. Он понимает это с холодной ясностью. Его раздражает необходимость объясняться. Он государь, а не школьник на допросе. Но ещё сильнее его раздражает перспектива, до чего она может дойти сама. Лучше управляемое раскрытие. Не признание. Коррекция картины. Полуправда — самая устойчивая конструкция. Он не открывает карты. Он их перекладывает. Начать с шутки — как всегда. Александр почти видит эту сцену заранее. — Дорогая, — скажет он лёгким тоном, — ты ведь помнишь Синюю Бороду? Тайные комнаты и запретные двери. Не входи туда, иначе увидишь нечто, что разрушит наш брак. Он улыбается — чуть театрально, чуть насмешливо. Софья, конечно, закатит глаза. Она не верит в дешёвый драматизм. И только потом — будто нехотя, словно речь идёт о хозяйственной мелочи: - Императорский див — не фамильяр Колчаков. Это Демон Шестого неба, призванный во время гражданской войны. И вот здесь — ни слова лжи. Колчак действительно призвал нечто страшное. Это действительно держали в тайне. Правда — лучшая маскировка. Он не выдумывает. Он расставляет акценты. Эта версия объясняет скрытность. Он откидывается в кресле. Да, это будет выглядеть почти честно. Почти. В этом и сила. Он покажет ей часть правды — ровно столько, чтобы она перестала искать в неправильном направлении. И если она умна — а она умна — примет предложенную конструкцию. А если нет… Он обрывает мысль. Нет. Он просчитал достаточно. Александр — отдельно, див — отдельно. Чтобы её логика имела опору. Чтобы сомнение не пустило корни. Она внимательна. Она складывает детали. Он уважал это. И немного злился. Не на неё — на необходимость просчитывать даже собственное присутствие. Он поймал себя на мысли, что устал от дробления. Император. Муж. Императорский див. Да и в самом деле дивы не особенно любят лгать и притворяться. *** Софья вначале даже ушам своим не поверила, когда Александр сказал, что готов позволить ей встретиться с императорским дивом. — Ну что ж, — говорит он легко, как будто собирается показать новую оранжерею. — Ты хотела увидеть чудовище. — Я хотела увидеть правду, — отвечает она. Он улыбается. — Это почти одно и то же. Под дворцом — другой мир. Воздух сухой, прохладный, пахнет железом и чем-то ещё, едва уловимым — как после грозы. Темно. Лица Александра она почти не видит. — Он не очень-то общителен, — произносит он небрежно. Софья хмыкает. — Я заметила по его манере писать комментарии к тестам. Старательно изображает небрежность. Прячется за иронией. Делает вид, что он хуже, чем есть. Он сегодня другой. Чуть живее, чуть человечнее. Софья молча добавляет это в свою внутреннюю копилку наблюдений. Они входят в зал. Убежище — не тюрьма. Высокий свод. Добротная мебель, мольберт. У дальней стены див в демонической форме. Фигура вытянутая, будто нарушена перспектива. Голова — человеческий череп обтянутый кожей. Три глаза. Все три светятся холодным синим светом — не пылают, а именно светятся, как северное сияние в глубине льда. Из-под складок плаща — или крыльев, неясно — видны лапы. Слишком много конечностей. Жучиные лапы, складывающиеся и расправляющиеся бесшумно. Крылья — если это крылья — переливаются радужным блеском, как тонкая плёнка нефти на воде. Красиво. Неправильно красиво. Он не издаёт ни звука. Но в зале становится холоднее. Софья не отступает. Стоит прямо, руки сложены перед собой. Смотрит — не как на кошмар. Как на явление. Одна из тонких хитиновых конечностей касается груди — жест, напоминающий поклон. Слишком изящный. Софья чувствует не страх, а странную мысль: это не зверь на цепи. Это нечто, что позволяет себя держать. Она переводит взгляд на Александра. Он спокоен. Даже немного ироничен. Но напряжение в его плечах едва заметно. Перед ними уже стоит человек. Мужчина лет тридцати пяти на вид. Лицо тонкое. Восточные черты ещё заметны — разрез глаз, линия скул. Но они будто сглажены, понемногу становятся славянскими, как если бы облик подстраивался к месту, где он живёт. Чёрные волосы, зачесаные назад. Спокойный взгляд. Софья улыбается. — Ах, вот в честь чего вся эта таинственность. Лёгкий поклон. — Демон Шестого неба, или Мара, если вам угодно, — произносит он ровным голосом. — К вашим услугам, государыня. Голос негромкий, глубокий. Он жестом приглашает их к низкому столу. И вот это — неожиданно. Чайная церемония по всем тонким и сложным японским канонам. Софья наблюдает. Это не зверь в подземелье. Это хозяин пространства. Александр садится легко, без напряжения. И снова она это видит: здесь он не император. Он здесь… гость. Но признаков захвата нет. — Потом, когда вы родите, — говорит Александр, беря чашку, — вы обязательно должны попробовать традиционные сусими от Мары. Див склоняет голову. Софья медленно переводит взгляд на мужа. — Сусими? — уточняет она. — Традиция, — отвечает он с неожиданно мальчишеской улыбкой. — Нельзя держать при дворе демона Шестого неба и игнорировать культурный обмен. Див едва заметно улыбается уголком губ. И вот тут Софья понимает главное. В обществе своего дива Александр ведёт себя иначе. Она подносит чашку к губам. — Вы не цепной пёс, — произносит она тихо, глядя на дива. — Разумеется, нет, — отвечает тот спокойно. Софья переводит взгляд на мужа. — И вы не укротитель. *** Софья лежала на пледе в дворцовом парке. Солнце мягко пригревало, ветер трепал волосы, в траве шуршали кузнечики и… уж? Быстрым движением, которое не заметил бы человеческий глаз, Александр поймал ужа и съел, пока Софья лежала с закрытыми глазами. Чего добру пропадать? А уж мог бы напугать её, если бы подполз ближе. Александр сидел рядом почти без движения, пока она дремала. Держал её за руку. Спокойные волны колдовской силы плескались о него, как о берег. Маленький толчок изнутри — едва заметный, как крошечный разряд, как серебряная игла в сердце. Электрический холод и тепло одновременно. Один миг — и он понял: это ребёнок. Будущий колдун. Начало связи, которую нельзя разорвать. Светящийся импульс пронёсся по нему — сквозь кожу, мышцы, кости. Он почувствовал, как невидимая нить протянулась к существу внутри Софьи. Его сила, внимание, сознание — всё слилось с крошечной жизнью. Он затаил дыхание. Это было живое, странное, почти болезненное чувство, которое нельзя измерить или рассчитать. Софья положила руку на живот. — Толкается. — Да, — сказал он едва слышно, не отрывая ладони от её живота. — Он есть. Я вдруг полностью это осознал. Не будет — а есть. Уже есть. Софья положила его руку на свой живот. Она молчала, и это молчание было точнее любых слов. — Как мы его назовём? — спросила она. — Не хочу, чтобы его звали ни Александром, ни Владимиром, — сказал он почти одновременно с Софьей, и они оба улыбнулись. — Может, Андрей? — тихо предложила она. — Как моего отца. Он кивнул. — Если мальчик — да, Андрей. — А если девочка? — Софья заговорщицки прищурилась. И начался их спор: имена — мягкие и строгие, старинные и необычные, весёлые и солидные. Смех срывался в шёпот. И каждый раз, когда ребёнок шевелился, Александр чувствовал импульс снова — ярче, сильнее. Нить между ним и наследником стала ощутимой, как живой ток. Он прикоснулся ладонью к её животу почти невесомо. И понял: теперь он не просто муж, не просто фамильяр. Он — часть этой новой жизни. Начало того, чего никогда не умел измерять или предугадывать. *** Софья попросила просто: — Побудь со мной. Не как императрица. Не как колдунья. Как женщина, у которой начались схватки. Фамильяр должен быть у постели роженицы — это знали все. У колдуний роды почти всегда шли тяжело. Но Александр не мог быть там в истинной ипостаси — и не хотел. Он был и фамильяром, и мужем. А если входил в комнату как императорский див, уже не мог быть рядом как человек. Софья просила именно его. Он сел рядом, взял её за руку. Держал крепко, обволакивая её своей силой. Она, конечно, думала, что поддержка идёт от хомяка из его кармана. Но его сила шла ровно, выверенно, не вмешиваясь в процесс. Он подпитывал не тело — возможность выдержать. Он уже чувствовал ребёнка. Не как символ. Не как продолжение линии. Как тонкую натянутую структуру, цепляющуюся за мир изо всех сил. Между ним и ещё не родившимся существом протянулась ниточка — почти незримая, и потому особенно ценная. И он поймал себя на мысли: я веду себя как настоящий фамильяр. На самом деле императрица — Софья. И сейчас рождается наследник престола. Её наследник. Гермес обыграл его, обвёл вокруг пальца — даже если сам этого не понял. Он не чувствовал ничего подобного, когда рождался Владимир. Тогда это было исполнение функции. Не чувствовал и тогда, когда ребёнок Владимира родился мёртвым. Сейчас было иначе. Схватки усиливались. Софья сжимала его пальцы до боли — и он принимал это молча, оставаясь якорем. Мальчик родился. Императорский див должен был получить своё: пуповину и плаценту. Это закрепляло связь. — Я сам отнесу, — сказал Александр спокойно. — Он съест всё в убежище. Софья кивнула — слишком уставшая, чтобы спорить. Он наклонился и поцеловал её в лоб — не как император. Как муж. Когда он остался один, неприятие накрыло неожиданно сильно. Впервые за всю долгую жизнь ему было неприятно поглощать часть человеческого тела. Как будто ритуал вторгался туда, где ещё держалось тепло. Как будто он портил что-то только что созданное. Но он знал: это сделает связь с ребёнком сильнее. Глубже. Необратимее. И вдруг ясно увидел собственную прежнюю глупость. Неужели он всерьёз рассчитывал притворяться отцом всю беременность? Потом растить, воспитывать… любить? Любить — нет. Имитировать любовь — да. Настолько тщательно, чтобы в нужный момент заменить. Поглотить. Убить. Он коротко рассмеялся. Конечно, он бы это сделал. Таков был план: сменять самого себя на престоле бесконечно долго. Если бы не ловушка. Если бы не Гермес Аверин. Если бы не эта ниточка, которая теперь уже не отпускала. Если бы не его привязанность к Софье. Надо было выбирать максимально неприятную кандидатуру в императрицы. Тогда связь не захватила бы его.