Часть 9

Кухня тесная, потолок низкий, окно выходит во двор. Трёхкомнатная квартира, месяц под личинами. Софья стоит у плиты и жарит оладьи. Это её идея. Насквозь психологическая, как она сама говорит. — Дворец — замкнутая среда. Академия — замкнутая среда, — объяснила она. — А править придётся и этими людьми. Обычными. Она произносит «обычными» без презрения. Как факт. Александра это удивляет. Колдунов он ещё уважает. С ними есть о чём говорить. Они — инструмент, сила, партнёры, иногда противники. А простые люди… Они сливались для него в массу. В статистику. В цифры отчётов. Обращать на них внимание, брать в расчёт… Демократия какая-то. Сковорода шипит. Оладьи получаются странной формы — то слишком тонкие, то слишком пухлые. Один край подгорел. — В монастыре меня к кухне подпускали в крайнем случае, — честно признаётся Софья. — Послушание давали в огороде. Или в библиотеке. Это было гуманнее для всех. Она переворачивает очередную жертву эксперимента. Александр сидит за столом, на вид — обычный мужчина средних лет. Газета перед ним раскрыта, но он не читает. Он слушает, как меняется температура масла, уже понял, что тесто густовато. Незаметно, стоит Софье отвернуться, подправляет её ошибки. Чуть меньше жара. Чуть равномернее распределяется тепло. Следующая партия выходит неожиданно ровной. Софья смотрит на сковороду с искренним изумлением. — Странно, — говорит она. — Я, кажется, начинаю понимать, как готовить. — Несомненно, — отвечает Александр серьёзно. Он старается не улыбаться. Андрей вбегает в кухню. — Мам, можно я потом во двор? Мы будем играть в дивов и колдунов! — После завтрака. Он хватает оладью, обжигается, шипит сквозь зубы и вдруг выдаёт слово, которого Софья от него не ожидала. Софья медленно поднимает взгляд. — Откуда это? — От Сашки из третьего подъезда, — честно отвечает Андрей. — Он говорит, это универсальное. Александр прячет лицо за газетой. Четыре новых слова за неделю. Прогресс впечатляющий. До Александра Колчака ещё очень, очень далеко. Софья вздыхает. — Мы такие слова не используем. — Но тогда я буду выбиваться из коллектива! А смысл этого месяца же в маскировке, мам! Во дворе у него уже есть приятели, с синяками, с разбитыми коленями, с матерями, которые кричат из окон. С идиотским самоубийственными идеями, котрые они почему-то называют игрой. Все дети видимо, мнят, что у них регенерация как у дивов. Он научился играть в дворовый футбол, проигрывать без истерики и драться. Александр наблюдает за этим с балкона. Люди внизу — не масса. У каждого свой ритм, своя интонация, своя усталость. Он замечает детали. Как один мальчик всегда уступает мяч. Как другой врёт слишком громко. Как Андрей сначала командует, а потом спотыкается о чужое упрямство. Учится. Вечером Софья снова на кухне. Вторая попытка. На этот раз — суп. Александр снова «читает» газету. И снова чуть-чуть корректирует — соль, температуру, плотность бульона. Совсем немного. Настолько, чтобы это можно было списать на удачу. — Я не знала, что могу так, — тихо говорит Софья, пробуя ложку. — Наверное, дело в практике. — Несомненно, — повторяет он. Она смотрит на него подозрительно. Потом улыбается — коротко, беззащитно. Вечером Андрей засыпает быстрее обычного. День был шумным. Новые правила, новые слова, новые друзья. Он лежит на узкой кровати, раскинув руки. — Пап, — бормочет он сонно. Слово вырывается легко, без расчёта. Александр замирает. В этой квартире нет империи. Нет Пустоши. Нет законов, которые он переписывал. Есть только тёплый воздух, запах жареного теста и мальчик, который учится жить среди тех, кем однажды будет управлять. «Демократия», — думает он с лёгкой, почти ироничной усмешкой. Возможно, Софья права. *** Андрей сидит в кресле напротив стола. Уже не ребёнок — слишком прямая спина, слишком спокойный взгляд. Пальцы лежат на подлокотниках, как у человека, пришедшего не просить, а выносить приговор. — Ты убил моего отца. Голос ровный. Без истерики. Без дрожи. Александр поднимает глаза от документов — он почему-то уверен, что держал в руках бумаги. — Вообще-то я и есть твой отец. Андрей не моргает. Александр тоже. — Никакого императора Александра Пятого, кроме меня, никогда не было. Просто кости начинают тянуться, кожа темнеет, воздух густеет. Позвоночник расправляется, будто вспоминает настоящую форму. За спиной раскрывается тень — огромная, живая, с прожилками тусклого света. Андрей не отступает. Он смотрит. И Александр — или то, во что он превращается, — делает единственное, что должен и может. Он поглощает его. Словно втягивает в себя воздух. Комната остаётся пустой. Стол, бумаги, перо. И тишина. Александр открывает глаза. Потолок. Темнота. Часы на стене едва слышно щёлкают. Он лежит, не шевелясь. Руки по швам, дыхание ровное — как будто тело решило, что паника неуместна. Посмотрел кино с сыном на выходных, называется. Не хватало только светящихся мечей. Он садится медленно. Никаких резких движений. Потом совершает совершенно человеческое действие. Идёт в ванную и включает холодную воду. Струя бьёт по плечам, по груди. Кожа сжимается. Дыхание сбивается. Внутри — будто кто-то вывернул его наизнанку и оставил так, под ледяной струёй. Хочется засунуть в глотку серебро. Что за бред, — думает он лениво, сквозь шум воды. Не хватало ещё переквалифицироваться из демона в домашнего эльфа со склонностью к мазохизму. Он выключает душ. Стоит ещё секунду, пока вода стекает по плитке. И что особенно обидно — бессонница у него образцовая. Та самая, благородная, какая бывает у мужчин его возраста. Просто ясная, сухая ночь. И ни одной дурной привычки, чтобы её скрасить. Ни выпить для собственного удовольствия. Ни закурить. Андрей в Академии. Мысль приходит спокойно. Как констатация факта. Александр проходит по коридору, останавливается у двери спальни сы… Андрея. Кровать застелена. На столе — книги. На подушке — едва уловимый запах. Он садится на край кровати. Проводит ладонью по ткани. Закрывает глаза. Дыхание постепенно выравнивается. *** Анастасия пригубила вино. Сильная дива — она могла себе позволить такую вольность. Вечер был тёплый, тихий, столик у окна, свет мягко ложился на её волосы. Она улыбнулась — той улыбкой, в которой и ирония, и усталость, и что-то почти материнское. — Ты заметил, Светлячок, что мы уже час говорим о детях?.. Александр усмехнулся, повертел бокал в пальцах. — Ты через пару лет меня обгонишь. Начнёшь говорить о внуках. Анастасия прикрыла глаза. — Я не верила… — сказала она наконец. — Не верила, что у Алёши всё это будет. Учёба. Жизнь. Друзья. Любовь. Она говорила медленно, словно раскладывала слова по местам. — Я откладывала его операции. Раз за разом. Потому что боялась. Клетка бы меня не удержала… — в её голосе мелькнуло что-то тёмное, прежнее. — А сама думала… не милосерднее ли… Она не договорила. Александр не перебил. Он смотрел на неё спокойно, без осуждения, без утешений. Просто присутствовал. — Мы очеловечиваемся, — сказал он негромко. Она открыла глаза. — Да? — Да. И вместе с человеческими достоинствами получаем человеческие пороки. Он повторял выводы Софьи. — Страх, — добавил он. — Сомнение. Жалость, которая иногда почти равна слабости. И любовь, из-за которой мы начинаем бояться сильнее, чем когда-либо. Анастасия медленно кивнула. — Раньше всё было проще, — сказала она. — Раньше, — сухо заметил Александр, — и люди были безжалостнее. А теперь посмотри на них. Права человека. Она тихо рассмеялась. — Ты изменился. — Мы все меняемся, — ответил он. — Просто некоторые из нас делают вид, что это стратегический план. Анастасия снова подняла бокал. — За детей? — За то, чтобы они однажды нас переросли, — поправил он. Стекло тихо соприкоснулось со стеклом. И в этом звоне было что-то почти хрупкое. Почти человеческое.