Часть 8

Три месяца Андрей лежит у него на руке — тёплый, тяжёлый для своего возраста. Пахнет молоком и чем-то новым, ещё не названным. Софья, прочитав множество исследований и теорий о воспитании, кормит грудью сама. При дворе шепчутся, что императрица, и так не красавица, совсем подурнела, располнела. Но преимущество привязанности дива здесь очевидно. И в двадцать, и в восемьдесят див ценит в людях далеко не их внешность… Андрей не плачет. Смотрит. Александр чувствует, как внутри ребёнка что-то шевелится — Сила. Сырая, ещё без формы. Касается его — и не режет. Он привык, что чужая магия — это удар. Давление. Попытка подчинить или оттолкнуть. Здесь — нет. Мальчик сжимает его палец всей ладонью, не отпускает. Александр сидит неподвижно. Не хочет, чтобы это закончилось. *** Год. Андрей идёт. Неуверенно, как маленький моряк в шторм. Софья тянет руки: — Ко мне! Мальчик смотрит на неё. Потом — на Александра. И разворачивается к нему. Два шага. Падение, подъём. Ещё шаг. И врезается в его колени, смеётся от собственной смелости. Александр не улыбается широко. Только уголком губ. Поднимает его. Держит крепко, одной рукой под спину. — Упрямый, — говорит он. Андрей трогает его лицо ладонью. *** Три года — Пап, смотри! Андрей стоит на дорожке в саду и держит за хвост сухую ветку. Волочит её по гравию. Грохот страшный, будто он тащит за собой целую армию. — Это див, — сообщает он. — Я его поймал. — Вижу, — спокойно отвечает Александр. — Он кусается! — Андрей делает вид, что ветка дёргается. Александр приседает, чтобы быть на уровне его глаз. — Тогда держи крепче. Мальчик сжимает кулак. Серьёзно. Очень старается. Александр смотрит на это сосредоточенное лицо — язык чуть высунут, брови сведены. И чувствует ту самую нить между ними. Уже не искру. Не случайность. Андрей бросает ветку и вдруг просто обнимает его за шею. Без причины. Без объяснений. — Ты большой, — говорит он в плечо. — Да. — А я буду как ты. Александр кладёт ладонь ему на спину. Тёплую. Живую. — Будешь лучше, — отвечает он. И впервые говорит это без расчёта. Мальчик прижимается к нему: — А Марррра пррридёт? Поигррррать, когда ты занят? Буква «р» далась ему недавно, буквально пару дней назад. Он очень гордится. Александр говорит, глядя в глаза маленькому колдуну: — Он всегда с тобой. *** Гермес умер . Просто в один день его не стало — и договор, державший мир на тонкой золотой нити, осыпался прахом. Никто не услышал звука, но Александр почувствовал — как будто в груди лопнула туго натянутая струна. Устранить Софью — легче лёгкого. Мир не рухнул, просто стал удобным для замыслов Александра. Андрей спал в своей постели, уткнувшись лицом в подушку, маленькая ладонь сжата, будто он удерживал что-то важное. Александр стоял рядом и думал, как просто всё устроено. Человек — это форма. Имя — это ключ. Если занять место — мир не заметит подмены. Он высвободил демоническую форму и… Вдохнул — уже чужими лёгкими. Всё сложилось правильно. Рационально. Без лишних жертв. Свобода оказалась практичной. *** Он проснулся, задыхаясь. Пот стекал по спине, простыни прилипли к коже. — Саша? Всё в порядке? Голос Софьи — сонный, тёплый, живой. Он повернул голову. Она лежала рядом, растрёпанная, недовольная ночным холодом. — Кошмар, — сказал он. Слово прозвучало слишком коротко для того, что он видел. Он поднялся и босиком прошёл по коридору. Пол был ледяным. Дверь в детскую приоткрыта. Андрей спал, раскинув руки, как будто обнимал весь мир сразу. Дыхание ровное. Щека приплюснута к подушке. Никакой подмены. Александр стоял в темноте и слушал. Люди… Дети… Такие хрупкие. Если бы демон Шестого неба действительно захотел избавиться от мальчика, это заняло бы мгновение. Он умел обходить запреты. Умел находить слабые места в приказах и расставлять приоритеты так, как выгодно ему. Не впервые. Мир допускает много лазеек для тех, кто достаточно стар и достаточно умён. Но нет цепей прочнее тех, что разумное существо самостоятельно накручивает на собственные запястья. Андрей тихо вздохнул во сне и перевернулся. Александр постоял ещё немного. Потом вернулся в спальню. Налил воды из кувшина. Поморщился. «Я очеловечиваюсь. Зачем?» *** Андрею шесть. Лето в поместье Авериных. Тёплое, ленивое, почти пасторальное (не считая, конечно, грузовиков, разворачивающихся вокруг фонтана и везущих в Пустошь материалы для постройки форпоста). Воздух пахнет сеном, речной водой и нагретым камнем. Дни длинные, как будто кто-то сверху нарочно не спешит переворачивать страницу. Андрей носится босиком, колени в зелёных разводах, рубашка навыпуск, неровный загар. Он одинаково яростно спорит о правилах игры и с сыном арендатора, и с мальчиком Мончинским — сыном Любавы, дочери хозяина и колдуна, к которому привязан див Владимир. Александр отменил тот закон. Официально — ради эффективности. Государству невыгодно разбрасываться сработавшимися парами. Неофициально — это был подарок. Холодной, беспощадной истине, воплощённой в диве по имени Владимир. Если бы Мара мог назвать кого-то не другом — слишком человеческое слово, — а боевым товарищем, то почему бы не его? Когда-то вдвоём они переломили ход Второй мировой. За это стоит быть благодарным, разве нет? Вылазки в Пустошь — под видом охоты и возвращений в Петербург якобы по делам, требующим личного контроля императора. Пустошь нельзя оставлять без присмотра. Империю — тоже. Разорваться между ними невозможно. Александр давно это понял. Андрей об этом ничего не знает. Он с друзьями строит крепость из перевёрнутых ящиков и старых досок. — Это форпост в Пустоши! — объявляет он торжественно. — Предусмотрительно, — сухо замечает Владимир, проходя мимо. Александр стоит в тени липы. Ему удобно отсюда наблюдать. Он видит, как мальчик командует, как злится, когда кто-то нарушает правила, как тут же мирится. Видит, что и как стоит подкорректировать, чтобы получить хорошего государя. Вечерами на веранде зажигают лампы. Доски пола ещё тёплые от солнца. Софья читает вслух. Её голос ровный, спокойный. В нём нет ни надрыва, ни кокетства. Только уверенность человека, который знает цену вещам. Андрей сначала перебивает вопросами. Потом всё реже. Потом просто придвигается ближе. И в какой-то момент — почти незаметно — оказывается у Александра на руках. Он любил так засыпать. С тех времён, когда был младенцем, переполненным материнским молоком. Теперь он длиннее, костлявее, с ссадинами на локтях. Но голова всё так же устраивается под подбородком, дыхание постепенно выравнивается. Доверие — абсолютное, безоговорочное. Пальцы во сне цепляются за ткань его рубашки. Свобода была бы проще. Без этой тяжести на руках, без тихого, ровного дыхания, от которого странным образом сжимается что-то внутри. Александр смотрит в темнеющий сад. Империя и Пустошь под контролем. Законы написаны. Мир меняется. Договор, заключённый с Гермесом, — всем на пользу. И всё же самым трудным оказывается не это. Самым трудным — не разжать пальцы ребёнка, который во сне боится отпустить. Он не делает попытки освободиться. Пусть. Некоторые цепи — не ограничение, а награда. Размяк? Очеловечился? И что? Человеческая жизнь — короткое мгновение, золотой росчерк падающей кометы в абсолютной черноте космоса. Отчего бы не полюбоваться этим звездопадом, а после не идти дальше?