VI

Тот ветер, что обжёг ей щёки на башне, теперь жил где-то глубоко внутри. Он напоминал о себе не громко, а тихим, устойчивым гулом — фоновой нотой в рутине школьных будней. Лира заметила перемену в себе на следующее утро, когда ловила на себе взгляды за завтраком. Раньше они заставляли её съёживаться, ощущать себя голым нервом. Теперь же она встречала их спокойно, почти равнодушно, будто смотрела на них с той самой высокой точки, о которой говорил Сириус. «Мелкое», — пронеслось у неё в голове, и уголок губ дрогнул в почти неуловимой усмешке. — Лира! — она обернулась на зов. Лили, нахмурившись, пробиралась к ней между столами. — Как ты? А то я утром рано ушла, ты ещё спала, — в голосе подруги звучала лёгкая, но настойчивая тревога. — Всё в порядке. Честно. Не переживай, — Лира постаралась, чтобы улыбка выглядела убедительной. Видимо, получилось, потому что лицо Лили просветлело. — Ладно. Тогда я побегу, — уже отступая, сказала Лира. — Встретимся в Большом Зале? — Конечно! — Лили помахала ей рукой, и рыжие волосы мелькнули в солнечном луче, пробивавшемся сквозь высокие окна. Класс трансфигурации встретил её непривычной пустотой и тишиной, нарушаемой лишь мерным тиканьем больших напольных часов. Занятие должно было начаться лишь через десять минут. Лира выбрала место не у окна и не у стены, а в самом центре, там, где её было бы хорошо видно. Не прятаться. Она достала учебник, тяжелый и пахнущий свежей типографской краской, и попыталась углубиться в главу о фундаментальных различиях между трансмутацией и чарами. Слова расплывались перед глазами, мысли возвращались к вчерашней ночи — к звёздам, к ветру, к молчаливому пониманию в глазах Сириуса. Внезапно свет из окна погас, накрытый чьей-то спиной. На учебник упала резкая тень. Затем раздался скрип дерева — кто-то грузно опустился на соседнюю скамью. Лира медленно, будто против воли, оторвала взгляд от страницы и подняла голову. Рядом сидел её сокурсник со Слизерина — коренастый, с уже проступающей надменностью в чертах лица. А у края парты, прислонившись к ней плечом, стоял ещё один. Высокий для первокурсника, худощавый, с холодными, бесцветными глазами, которые изучали её без любопытства, с чисто лабораторным интересом. Оба носили аккуратно застёгнутые мантии с зелёной окантовкой. — Вандервильд, — сидевший мальчуган растянул её фамилию, вкладывая в каждый слог сладковатую, противную усмешку. — Значит, слухи не врут? От тебя действительно отреклась семья? Своя же кровь выбросила тебя, как мусор? Или ты сама сбежала, как последняя дворняга? Звонок, возвещающий о начале урока, прозвенел где-то вдали, звук его казался приглушённым и невероятно далёким. Слова повисли в пустом классе, густые и липкие, как патока. Старый страх — тот самый, что заставлял сжиматься сердце в доме на Тисовой улице — попытался вырваться наружу. Но тут же наткнулся на внутренний барьер. Тихий гул. Холодный ветер внутри. Лира не отшатнулась. Не опустила взгляд. Она медленно, с преувеличенной аккуратностью, закрыла учебник, выровняла его край с краем парты. Это движение было неестественно спокойным, почти ритуальным. Когда она наконец подняла глаза на говорящего, в них не было ни страха, ни злости. Только ледяное, безразличное любопытство, словно она рассматривала редкий, но неприятный вид насекомого. — Удивительно, — произнесла она тихим, ровным голосом, который, казалось, резал тишину острее крика. — Слизерин всегда гордился своим умением хранить секреты. А вы, судя по всему, черпаете информацию из общего котла слухов на кухне у домовых эльфов. Не слишком ли это… плебейски? Коренастый слизеринец нахмурился, его усмешка сползла с лица, не выдержав тона, в котором не было ни капли униженности. — Ты что, смеешь… — начал он, но Лира мягко перебила. — Констатировать факт? Да. Я смею. — Она перевела взгляд на высокого, молчаливого. Тот наблюдал за ней пристальнее, в его бесцветных глазах мелькнула искра холодного интереса. — Ваш интерес трогателен, но беспочвенен. Акт отречения — документ, скреплённый печатью. Он лежит в архиве Министерства. Если ваши семьи настолько заинтересованы в моей персоне, пусть запросят копию. Зачем беспокоить меня этими… детсадовскими пересудами? Она произнесла это с лёгким недоумением, будто ей искренне непонятна причина этого визита. Этот притворный, аристократический снобизм сработал как щит. Коренастый парень покраснел от злости. — Ты говоришь, как выродок, который пытается прикинуться чистопородным! — выпалил он. — Ты опозорила свою кровь! Теперь в голосе Лиры появилась тонкая, как лезвие бритвы, сталь. — Моя кровь, — произнесла она отчётливо, — осталась со мной. А вот фамилия, титул и право считать меня своей — нет. Они отказались от этого права. Добровольно. И теперь выходит, что единственные, кто цепляется за имя «Вандервильд» и разговаривает со мной из-за него — это вы. Похоже, моя бывшая семья волнует вас куда больше, чем меня. Жаль, что я не могу вам помочь с этим навязчивым интересом. Возможно, вам стоит обратиться к кому-то из своих? К вашим настоящим семьям? Это был удар наотмашь. Она не защищалась. Она атаковала, указывая на их собственные уязвимые места — слепое подчинение семейным догмам, страх выйти за их рамки. Высокий слизеринец у края парты выпрямился. Его лицо оставалось непроницаемым, но атмосфера вокруг него сгустилась. — Ты играешь в опасную игру, — сказал он наконец. Его голос был низким и безэмоциональным. — Одна в поле не воин. Особенно когда поле чуждо. — Кто сказал, что я одна? — парировала Лира, и в её глазах вспыхнул тот самый огонь, что горел на башне. — И кто сказал, что это поле — ваше? Хогвартс принадлежит всем, кто в нём учится. Или вы уже написали новые правила для всего замка? Жду с интересом. Возможно, профессор Дамблдор что-то пропустил. В этот момент в дверях класса наконец появились другие ученики — громко переговариваясь, смеясь, заполняя пространство жизнью и шумом. Магия уединения и давления, созданная двумя слизеринцами, лопнула, как мыльный пузырь. Высокий парень кивнул, больше себе, чем ей. Неодобрительно, но с тенью уважения. Мальчуган зло сверкнул на неё глазами, но отступил на шаг. — Это не конец, выродок, — произнёс он тихо, так, что слышала только она. Он развернулся и растворился в толпе. Коренастый, бросив на неё последний злобный взгляд, поплёлся за ним. Лира осталась сидеть, выпрямив спину. Руки у неё под столом дрожали, но дыхание было ровным. Она не победила. Она просто выстояла. Дала отпор. И, кажется, заставила кого-то задуматься. Следом за учениками в класс уверенной походкой вошла профессор МакГонагалл. Её острый взгляд скользнул по Лире, задержался на мгновение дольше обычного, но ничего не выдал. Когда МакГонагалл вызвала её к доске превращать спичку в иголку, Лира встала. Она чувствовала, как на неё смотрят два знакомых взгляда со стороны слизеринских столов. Она взяла палочку, сделала пасс. Не думала о них. Думала о форме, о заточке, о холодном блеске. Спичка изогнулась, заострилась, засверкала. На парте лежала идеальная серебряная игла. — Приемлемо, мисс Вандервильд, — сухо произнесла МакГонагалл, но в её глазах мелькнуло нечто похожее на одобрение. — Десять очков Гриффиндору за точность формы. Лира вернулась на место. В кармане её мантии лежали два сикля от вчерашней сделки. Она провела по ним пальцем. Они не жгли. Они были просто весом. Весом её выбора. И, возможно, первой валютой в долгой, холодной войне, которая только что объявила ей себя. Сегодня, как она и обещала Лили, ничего делать не собиралась, да и дело быстроты не требовало, поэтому сразу же после трёх утомительных занятий она направилась на обед. Лира вернулась на место. В кармане её мантии лежали два сикля от вчерашней сделки. Она провела по ним пальцем. Они не жгли. Они были просто весом. Весом её выбора. И, возможно, первой валютой в долгой, холодной войне, которая только что объявила ей себя. Сегодня, как она и обещала Лили, ничего делать не собиралась, да и дело быстроты не требовало, поэтому сразу же после трёх утомительных занятий она направилась на обед. Большой Зал уже гудел голосами и звоном посуды. Она едва успела взять тарелку с пастушьим пирогом и приступить к трапезе, как к гриффиндорскому столу подходила высокая, знакомая фигура. Сириус заметил перемену первым. Его зоркий, привыкший к фальши взгляд уловил новую осанку, спокойный взгляд, с которым она только что парировала взгляды слизеринцев через зал. Он наклонился к ней так, будто собирался прошептать что-то о новом «заказе», но вместо этого сказал с лёгкой, одобрительной усмешкой, едва слышной в общем гаме: — Что, Вандервильд, ветер с башни в костях застрял? Смотри не заржавей. Лира встретила его взгляд. Не выдержала паузы, не смутилась. — Пока держится. А если заржавею — у нас же в Гриффиндоре есть мастера по смазке шестерёнок? Уголок его рта дрогнул. Кивок был почти незаметен, но в нём читалось: «Принято». Не успела она сесть рядом с уже ждавшей её Лили, как через стол к ней перегнулся Джеймс, глаза которого блестели знакомым авантюрным огнём. Он, вечный двигатель, просто принял её новую уверенность как факт и тут же втянул в орбиту своих планов. — Лира, идеально! Ты же теперь, после сегодняшнего, почти невидимка для преподавателей, отличница ты наша! Слушай, проверь-ка, в кабинете Слизнорта на верхней полке слева — там должна быть баночка с жабьими пузырями. Фиолетовая, с трещинкой. Есть она или нет? Римус, сидевший рядом, вздохнул, предвидя последствия. Питер заинтересованно замер. Лили насторожилась. Лира отломила кусок пирога, не торопясь. Она помнила обещание. Но вопрос Джеймса был проверкой иного рода — на прочность, на смекалку, на принадлежность. Отказ сейчас мог быть воспринят как слабость. Но и слепое согласие было шагом назад. Она подняла на Джеймса спокойный взгляд. — А что с этого? — спросила она просто, без вызова, с чистым, деловым любопытством. — Что даст знание о наличии или отсутствии этой банки? И что я с этого буду иметь? Джеймс замер на секунду, а затем его лицо озарила широкая, восторженная улыбка, будто она только что произнесла волшебное слово. Он обернулся к Сириусу: — Видал? Я же говорил! Натуральный талант! Не лезет в драку, а сразу в суть! Сириус, разливая себе тыквенный сок, лишь хмыкнул, но в его глазах мелькнуло одобрение посерьёзнее. — С этого, — оживился Джеймс, понизив голос до конспиративного шёпота, — будет знание. Слизнорт эту банку у ботаников стащил, ну как он любит отдолжил, а они теперь рыщут. Если она на месте — одна история. Если её нет… то начинается охота. А информация, — он многозначительно поднял палец, — у нас в цене. Особенно если она первой прилетает в нужные уши. Ещё кстати за эту баночку можно выручить сиклей 7. Лира обдумала его слова. Это не было прямым делом. Это была разведка. Пассивное наблюдение. Технически, она не нарушала обещание Лили «ничего не делать». Но это была тонкая грань. — Я подумаю, — сказала она наконец, возвращаясь к пирогу. — Если будет удобный случай. Не более. — Более и не надо! — Джеймс был в восторге. Римус снова вздохнул, но на этот раз с лёгкой улыбкой. Даже он не мог не признать изящество её ответа. Лили под столом слегка ткнула её коленом, и Лира встретилась с ней взглядом. Я ничего не обещала, — молчала сказал её взгляд. Я только слушаю. Лили покачала головой, но больше от восхищения, чем от осуждения. Еда остывала, но внутри Лиры было тепло от странного чувства: её не просто терпели или использовали. Её стратегию уважали. Два сикля в кармане вдруг стали не просто валютой, а инструментом, вес которого она только начинала понимать. Война, может, и объявила о себе, но у неё, кажется, появились не только враги, но и первые, пусть и странные, союзники. И своя, пусть крошечная, ставка в этой игре.