Глава 10

Вики не знала, сколько прошло времени. Дни сливались в один бесконечный поток, где не было ни начала, ни конца. Она вставала, когда просыпалась. Ела, когда приносили еду. Смотрела в окно на багровое небо Ада и думала об Эриде. О её алых крылышках. О том, как она сжимала её палец. О том, как маленькое сердечко остановилось. Люцифер пропадал с отцом. Сатана загрузил его делами возможно, чтобы отвлечь, возможно, потому что власть не терпит пауз. Они уходили рано утром и возвращались за полночь. Вики слышала, как он входит, как тихо раздевается в гардеробной, как ложится рядом, стараясь не потревожить её. Она притворялась спящей. Он притворялся, что не знает об этом. Они жили в одной комнате, но были далеко друг от друга. Чтобы не сойти с ума, Вики начала менять их пространство. Постельное белье чёрное, официальное полетело в кладовку. Вместо него появилось серое с мраморным узором в белых и чёрных тонах. Мягкое, прохладное, успокаивающее. На прикроватной тумбочке зажглась свеча подарок Мими, которая сказала:  «Тебе нужно расслабиться, девочка. Или ты лопнешь».  Свеча пахла нежным персиком, ярким лимоном и сладкой малиной. Эти запахи перекрывали тяжёлый, давящий аромат траура, который, казалось, въелся в стены. И сегодня, впервые за долгое время, Вики позволила себе расслабиться. Люцифер ушёл с отцом ещё на рассвете и предупредил, что вернётся поздно. Какие-то переговоры с соседними кругами, что-то про налоги, про бунты она не вслушивалась. Ей было всё равно. Она знала только одно: у неё есть несколько часов тишины. И одиночества. Она приняла ванну горячую, с пеной и маслами, вытерлась мягким полотенцем и надела то, что давно хотела надеть, но стеснялась. Комплект, который Мими сунула ей в руки со словами:  «Это не для него, это для тебя. Напомни себе, что ты женщина, а не солдат на передовой». Бюстгальтер, трусики и пояс для чулок. Всё из полупрозрачной ткани с цветочным кружевным узором в пастельных фиолетовых и розовых тонах. Бюстгальтер на косточках, с маленькими розочками на бретелях и между чашечками. Трусы с кружевной отделкой и фиолетовой вставкой спереди. Подвязки из кружева и розовых лент. Она надела его, и почему-то на душе стало легче. Словно тонкое кружево было бронёй, которая защищала её от всего мира. Она легла на кровать на серый мраморный шёлк, прохладный и гладкий, и закрыла глаза. Свеча пахла малиной и персиком. В комнате было тихо. Она была одна. Подарок Мими лежал в тумбочке. Вики достала его, покрутила в руках. Вибратор-бабочка — из мягкого розового силикона, с изогнутыми крылышками, которые должны были давить именно туда, куда нужно. Мими сказала:  «Это спасёт тебя в браке с мудаком. Проверено».  Кристофер, услышав это, только хмыкнул и ничего не сказал. Вики включила его. Вибрация была тихой, почти незаметной, но когда она прижала бабочку к клитору, её тело выгнулось от неожиданности. — Ох... — выдохнула она, закусывая губу. Ощущение было таким, будто электрический ток прошёл от низа живота до самых кончиков пальцев. Мягко, настойчиво, правильно. Бабочка давила точно на ту точку, которая обычно ныла, когда она думала о Люцифере. Которая просыпалась, когда он случайно касался её во сне. Которая пульсировала в такт его имени. Она закрыла глаза, откинув голову на подушку. Волосы рассыпались по серому шёлку. Кружево на груди вздымалось и опускалось в такт дыханию. Вибрация волнами расходилась по телу. Вики выгнулась, прикусывая губу, чтобы не застонать слишком громко. Пальцы свободной руки вцепились в простыню. Ноги сами собой раздвинулись шире, чулки скользили по шёлку, подвязки мягко касались бёдер. Внутри нарастало что-то горячее, тягучее, нестерпимо сладкое. Она чувствовала, как сжимается там, внизу, как пульсирует в такт вибрации. Клитор был твёрдым, чувствительным, и каждое прикосновение бабочки отзывалось во всём теле дрожью. — М-м-м... — простонала она, откинув голову. Глаза закрыты. В голове пустота. Только ощущения. Только этот сладкий, тянущий ритм. Она представила, что это не игрушка. Представила, что это чьи-то пальцы длинные, уверенные, горячие. Представила красные глаза, которые смотрят на неё сверху вниз. Представила низкий голос, который шепчет: «Ты моя». Вибрация усилилась. Она покрутила регулятор, и бабочка задрожала сильнее, вжимаясь в клитор с настойчивостью, от которой перехватывало дыхание. — А-а-ах... — выдохнула она, и это вышло громче, чем планировалось. Её тело выгнулось дугой, пальцы вцепились в подушку. Кружево бюстгальтера натирало соски, и они затвердели, болезненно чувствительные. Она представила его руки сильные, в татуировках, с длинными пальцами, которые однажды сжали её талию, когда она была верхом на нём. Представила его губы те самые, которые оставляли засосы на её шее. Представила, как он смотрит на неё сейчас, в этом белье, с этой игрушкой, и у неё внутри всё сжалось от острого, запретного удовольствия. — Люцифер... — прошептала она, и имя сорвалось с губ само собой.  Она не слышала, как открылась дверь. Не слышала шагов. Только ощутила, как кровать прогнулась под тяжестью чужого тела, и открыла глаза. Люцифер должен был вернуться поздно. Он сказал: «Не жди, я буду после полуночи». И Вики поверила. Она расслабилась, позволила себе быть уязвимой, позволила себе эту маленькую слабость, уверенная, что никто не увидит. Но он пришёл раньше. Переговоры сорвались, отец отправил его отдыхать, сказав: «Ты выглядишь хуже, чем твоя жена после похорон. Иди к ней». И он пошёл. Потому что ему нужно было её увидеть. Потому что эти дни, когда они спали рядом, но не касались, когда он притворялся, что не слышит её слёз ночью, когда она притворялась, что спит это сводило его с ума. Он вошёл в комнату и замер. Свечи горели. Пахло персиком, лимоном, малиной. Постель стала другой — серой, мягкой. И на этой постели, на сером шёлке, раскинувшись, как на грешной картине, лежала его жена. Кружево. Розовое, фиолетовое, полупрозрачное. Бюстгальтер с косточками, который поднимал её грудь так, что он видел каждый изгиб. Трусы, которые она сдвинула в сторону, чтобы прижать к себе маленькую розовую бабочку. Пояс для чулок, подвязки, чулки. Её ноги были раздвинуты, голова откинута, глаза закрыты. Губы приоткрыты. Дыхание тяжёлое, рваное. Он не мог пошевелиться. Не мог отвести взгляд. Его тело отреагировало мгновенно член упёрся в ширинку джинсов, и это было больно, почти невыносимо. Он стоял, сжимая кулаки, и смотрел, как она сжимается вокруг игрушки, как её пальцы вцепляются в простыню, как по её телу пробегает дрожь. «Это неправильно, — подумал он. — Я должен выйти. Я должен дать ей время. Я не имею права...» — Люцифер... — прошептала она. Его имя. Она произнесла его имя, когда думала, что одна. Когда отдавалась этому сладкому, запретному удовольствию. Она думала о нём. Всё, что было внутри него выдержка, терпение, обещание не торопить рухнуло в одно мгновение. Он подошёл к кровати. Кровать прогнулась под его весом. Вики открыла глаза. Голубые, расширенные, полные непонимания, а потом ужаса. — Люцифер? Ты... ты должен был... — Вернуться поздно? Знаю. Но я устал ждать. — он навис над ней, опираясь на руки. Его лицо было в тени, но глаза горели красные, хищные, голодные.  — Я... я не... — Не надо, оправданий. Я видел. Я слышал, как ты произнесла моё имя. — он провёл пальцем по её щеке, спустился к шее, коснулся метки. Она пульсировала под его пальцами.  Она покраснела вся, от шеи до корней волос. Попыталась прикрыться, но он перехватил её руки. — Не прячься, ты прекрасна. Ты всегда прекрасна, но сейчас... сейчас ты просто нереальна.— сказал он, и в его голосе не было насмешки. Только жар.  Он посмотрел на бабочку, которая всё ещё жужжала, прижатая к её клитору. Медленно, не спрашивая разрешения, он взял её и выключил. Положил на тумбочку. — Теперь это буду я, — сказал он.И поцеловал её. Не так, как на свадьбе требовательно, публично. И не так, как под салютом нежно, вопросительно. А так, как целуют женщину, которую хотят до боли, до потери рассудка. Глубоко, жадно, завоевывая. Она ответила. Не сразу сначала замерла, потом расслабилась, потом её пальцы вцепились в его футболку, и она прильнула к нему с такой же жадностью. — Маленькая моя, сладкая, моя.— прошептал он ей в губы.  Он сдвинул трусики в сторону влажные, пропитанные её желанием. Его пальцы нашли клитор набухший, чувствительный, пульсирующий. Одно движение и она вскрикнула, выгнувшись. — Т-ш-ш. Не надо, чтобы весь дворец слышал, как моя жена кончает. — он накрыл её рот поцелуем, заглушая стоны. Его пальцы двигались медленно, уверенно, дразня. Он чувствовал, какая она мокрая, как скользко, как легко пальцы входят в неё сначала один, потом два. Она была такой узкой, такой горячей, что у него самого перехватило дыхание. — Люцифер... Пожалуйста...—выдохнула она.  — Что, маленькая? Что ты хочешь? Скажи. — он ускорил темп, и она застонала, вцепившись в его плечи. — Тебя. Я хочу тебя. Он не помнил, как они разделись. Просто вдруг его футболка и джинсы оказались на полу, её кружево разорванным и брошенным рядом. Он навис над ней, и она смотрела на него снизу вверх голубые глаза, расширенные, влажные, полные желания и страха. Он был большим. Она знала это видела в ту ночь, когда он спал в одних шортах, но сейчас, когда он был так близко, когда его член, твёрдый, горячий, пульсирующий, касался её бедра, она поняла, что теория и практика разные вещи. — Ты... в меня не влезешь.— она сглотнула. Он усмехнулся той самой усмешкой, от которой у неё всегда плавились мозги. — Влезу, маленькая. Я буду медленно. Обещаю. Он приподнял её бедра, подложил подушку, чтобы было удобнее. Посмотрел на неё на её растрёпанные волосы, на прикушенные губы, на грудь, которая тяжело вздымалась, на метку на шее, которая сияла в свете свечей. — Посмотри на меня, — сказал он. Она подняла глаза. — Если захочешь остановиться скажи. Я остановлюсь. — Не останавливайся, — прошептала она.  Он вошёл медленно. Сначала только головка она была влажной, готовой, но всё равно такой узкой, что он замер, давая ей привыкнуть. — Тш-ш, дыши — прошептал он, видя, как она закусила губу. Она дышала глубоко, прерывисто, её пальцы вцепились в его предплечья, ногти впивались в кожу. Он вошёл глубже. И почувствовал препятствие тонкое, хрупкое, то, что она хранила для него. Он посмотрел ей в глаза. — Ты уверена? — Да, — выдохнула она.  Он вошёл резко одним толчком, разрывая её, лишая того, что она берегла двадцать лет. Она вскрикнула, выгнувшись, и в этот момент внутри неё что-то щёлкнуло. Буквально она почувствовала, как что-то открылось, раскрылось, приняло его. Метка на шее вспыхнула жаром. И она поняла это оно. Это истинность. Это то, что искали все, но находили единицы. — Тише, тише. Больно?— он замер, давая ей привыкнуть, хотя это стоило ему нечеловеческих усилий. Она была такой горячей, такой тесной, такой своей.  — Немного, — прошептала она, и слёзы выступили на глазах не от боли, от чего-то другого. Он ждал, пока её дыхание выровняется, пока она не расслабится, пока её бёдра не приподнялись навстречу. — Можно? — Да, двигайся. — она обвила его ногами за талию, чулки скользили по его спине. Он начал медленно плавные, глубокие толчки, каждый раз выходя почти до конца и снова входя. Она стонала, запрокинув голову, и он ловил её стоны губами, целуя, заставляя замолчать, потому что если бы весь дворец услышал, как она стонет под ним, он бы убил каждого, кто осмелился бы представить её такой. — Быстрее, пожалуйста, быстрее.— прошептала она.  Он ускорился. Толчки стали жёстче, глубже, ритмичнее. Кровать скрипела под ними, свечи отбрасывали пляшущие тени, запах малины и персика смешивался с их запахами бурбоном, пеплом, вишней, ванилью, сандалом. Он перевернул её на живот, приподнял бёдра, вошёл сзади глубже, острее, так, что она вскрикнула, вцепившись в подушку. — Так лучше? — спросил он, и голос его был хриплым, чужим. — Да... да, ох, Люцифер... Он держал её за бёдра, входя резко, глубоко, и она кончила внезапно, сильно, с криком, который он заглушил, зажав ей рот ладонью. Её тело содрогалось в его руках, сжималось вокруг него, и это было так невыносимо хорошо, что он едва сдержался. Он перевернул её на спину, вошёл снова, глядя ей в глаза. — Ещё? — спросил он. — Ещё, — выдохнула она, слабо улыбнувшись. Он трахал её медленно, глубоко, не выходя почти до конца, и она смотрела на него голубые глаза в красных, и в них не было ненависти. Только желание. Только он. — Я сейчас... — прошептала она, и её тело выгнулось, пальцы вцепились в его плечи. — Со мной, кончай со мной. — приказал он.  Она кончила с криком, содрогаясь, сжимая его так сильно, что он не выдержал. Его оргазм накрыл его с головой, и он кончил в неё глубоко, горячо, пульсируя, чувствуя, как её тело принимает его, как она вздрагивает от каждого толчка. Он упал на неё, тяжело дыша, уткнувшись лицом в её шею. Её пальцы гладили его волосы. Они лежали так, пока дыхание не выровнялось. Потом он поднялся. Вышел из неё. И замер. Из неё вытекала его семя розоватое, смешанное с кровью. На сером шёлке осталось тёмное пятно доказательство того, что она отдала ему то, что хранила двадцать лет.Она смотрела на это пятно, и её глаза были влажными. — Маленькая моя, я отнесу тебя в душ.— сказал он, наклоняясь и поднимая её на руки.  — Я могу сама... — Не спорь, — он нёс её, и она чувствовала, как её тело всё ещё дрожит, как мышцы пульсируют, как что-то изменилось навсегда. В душе он стоял рядом, держал её, пока вода смывала кровь и пот и его семя. Она прижималась к нему, и он гладил её по волосам. — Не жалеешь? — спросил он. — Нет. А ты?— она подняла на него глаза.  — Я жалею только о том, что не сделал этого раньше.  Она усмехнулась. — Ты был занят. Ости, ребёнок... — Не надо, о ней сейчас. Сейчас  только мы. — перебил он, прижимая её крепче.  Она кивнула. И они стояли под душем, пока вода не остыла, а потом он выключил воду, закутал её в пушистый халат и отнёс обратно в постель. Простыни пришлось сменить на чистые, серые, без пятен. Он сделал это сам, не вызывая слуг. Потом лёг рядом, притянул её к себе, и она уткнулась носом ему в грудь. — Спи, маленькая. Я никуда не уйду. — сказал он.  — Обещаешь? — спросила она сонно. — Обещаю.