Былина 2, в коей...

…о богатыре мудром, Захаре Горыныче поется, о том, как множество слуг князевых от смерти страшной спас да князя самого от напасти злой боронил

Вечер ранний, теплый, как молоко парное. Солнышко уже в Навь спускается, небушко розовым высветлило. Облака, как овечки, у горизонта в отару сбились, а над ними - небо, синее, как вода в тихой заводи, и звездочки уже поблескивать начинают. — Заха-а-а-а-ар! “Нипочем не вылезу!” - подумал я в который раз. - “Герой я, али не герой? Не надобно мне других наград - поспать дайте!”. Сегодня, как с пожара ворочались, так меня всей дружиной поздравляли. Княжич сразу в палаты свои побрел, да ко мне через лучинку девка красная прибежала, кафтан парчовый, с вышивкой, штаны отворотные, да сапожки тисненые, с каблучками набивными принесла. Еще и шапкой сверху Мирослав меня пожаловал. Лепота, да и только! Только тут я приободрился чутка, когда подарки примерял, да с девкой на пару косоглазием занимался. Дядька меня, конечно, порасспрашивал потом, чего это я голышом из реки вылез. Ну, я наврал, конечно - дескать, как увидел княжича, так рубаху на башку намотал, чтобы дымом не надышаться, сапоги скинул, чтобы на дно не тянули, а штаны так изорвались, что сами по пути свалились. И дескать, мокрый весь был - потому и не обгорел ни капли, только без одежи остался. Поверил вроде дядька, почесал бороду, кивнул, да распорядился мне рубаху и порты новые выдать. Правда, пока до палат княжеских, около которых гридница наша располагалась, ехали, натерпелся я стыда. Мне с мира по нитке насобирали, конечно - да только тот еще видок, когда на лошадином крупе восседает богатырь с мордой лица героической, а вместо штанов на нем кафтан пониже пояса повязан. Вроде бы и скрывает все, что надобно, но так интересно скрывает, что еще больше посмотреть охота. Мужики сопят сердито, бабки старые косятся ностальгически, а девки-молодухи еще краснее становятся - как свеколки, лица ладошками закрывают, а сами через пальчики подглядывают. Лестно, конечно, я парочке даже подмигнул, пока проезжали мимо, да только опасливо как-то - вдруг какой мужик меня приметит, и попытается бока намять за то, что я его дочери или женушке голову заморочил. — Заха-а-а-а-ар! “Да что ему надобно-то?!” - раздраженно подумал я, но все-таки вылез из-за печи кухонной, где дремал по согласию с кухаркой. — Ишь чо деется, - заквохтала старуха. - Поспать богатырю не дают! — А я про что, матушка Ефросинья, - жалобно кивнул ей я. - Илюша Муромец, почитай тридцать лет, да и еще три года на печи спал-почивал, а мне и пару денечков отдохнуть не дают. “Все ж таки…”, - выбираясь из кухни, подумал я. - “Иметь славу витязя храброго не так уж и дурно!”. Раньше-то меня кухарка пожилая метлой гоняла, а теперь даже на пирожок внеочередной расщедрилась. Таперича и зимняя пора меня не так пугала. А то я ж в дружине без году неделя службу несу, этой весной прибился, как только осьмнадцать годков стукнуло. Так что о зимних караулах и дозорах ночных, я старался заранее не помышлять. Потому как раньше-то я, почитай, на всю зиму на печь в доме матушкином забирался и никакими клещами меня оттуда вытащить не можно было. Я ж в папеньку своего, от холода в сон впадаю беспробудный. В молодости буйной один раз неосторожно зимой побежал с другими детишками в снежки поиграть, снеговиков полепить, да только быстро мне плохо сделалось. Кое-как до двора отчего добрался, а в дом забраться уж не смог. Прилег рядом с курятником и подумал “всего минуточку и подремлю, а потом домой дойду”. Снег в ту зиму густой валил, никаких оттепелей не было - так и проспал в сугробе за курятником до самой весны, покуда матушка меня уж оплакивать перестала. Потом проснулся, грязный, как свин и голодный, как волк, домой пришел… Матушка мне тогда такую трепку задала, до сих пор задница высеченная, как вспомню, болит! Пришлось ей сказочку сочинять для соседей, что я, дуралей малолетний, ей не сказамши, из городу в деревню на зиму сбежал - к прабабке своей… А таперича я герой, значит, отгул на зимнюю пору возьму, к матушке ворочусь. Под мысли эти приятные я к дядьке вышел, пирожком чавкаю, на рубахе уставной (подарочный кафтан да шапку я сразу в сундук припрятал, их на каждый день таскать замучаешься, хоть и любо-дорого на меня в одеже доброй глянуть!) паутинка повисла - за печью убирают редко. — Горыныч, сразу видать, - и смотрит на меня ехидно. — Чего звал? - и зеваю во всю пасть. — Ты, Захарка, хоть сегодня и отличился, но нос-то не задирай чрезмерно, - насупился Всеволод. - Я все ж таки пока еще твой старшина. — Да устал я, не каждый же день княжичей из пожаров вытаскиваешь и камни ворочаешь, - тут же состроил морду героическую я. - Сил перед новыми подвигами набираюсь! Покосился на меня дядька. Не верит. Еще бы. Он меня с самого детства знает, а я храбростью никогда особой не блистал. — В общем, тебя князь сегодня на пиру хочет видеть. Ты ж его единственного сына выручил. Рот я разинул. Вот это повезло так повезло! Спать я люблю - но пожрать вкусного и побольше, выпить хорошего и покрепче - я не дурак. Как змею любому - мне только дай жареного порося, я его в один присест умну, и добавки попрошу. Мамка, конечно, меня так кормить никогда не могла - не боярыня, чай, оттого все детство я полуголодным перебивался. А тут пир! Княжеский! — Я кафтан только надену и прибегу! - Мигом к гриднице я развернулся. Дядька мне в спину только головой покачал. — Смотри, не зазнавайся, Захарка! “Что ж я, дурак, что ли? Герои - они завсегда скромными должны быть. Главное, правильно подавать свою скромность!” - подумал я про себя и в палаты княжеские поспешил. Караульные меня улыбками широкими встречают. Один из них мне кивнул - знаю его, младший брат Бориса. — Горыныч! Спасибо тебе за брата моего сказать хотел! Коли б не ты, не видали бы мы его больше. Рассказал он все, как ты за него в огонь бросился, чтобы из-под бревна вытащить. — Да пустое, - рукой скромно машу. - Он бы так же поступил. Конечно, поступил, он же дурак… Но парень мне кивает с гордостью. — Да, Борька у нас такой! Перекинулся я еще парой слов с витязями, да и вошел в палаты князя… И если совсем по правде, прям как деревенщина какая, ахнул, рот раззявил и по сторонам пялился, как дурак какой. Честное слово, будто в Ирий попал, такая вокруг красотища была! Стыдно, конечно, потом было, что я так уши развесил - мне-то казалось, что меня поразить непросто будет… В палатах княжеских резьба по стенам — словно узоры морозные на окне зимним утром, только золотом да краской расписаны. На ставнях чудные всякие звери вырезаны — змеи, медведи, солнца, русалки дивные, а вдоль стен лавки дубовые, да ковры узорные, такого узора тонкого, что им на стенах висеть надобно, а не на полу лежать! А уж в зале, куда меня явиться пригласили… Хорошо еще в коридорах на чудеса палат княжеских насмотрелся, а то бы на пороге так и замер, словно суслик какой, заморозком прихваченный! Столы длиннющие, а на них — еды и питья столько, сколько я ни разу за жизнь свою не видал. Поросята жареные, гуси, яблоками фаршированные, куры румяные, мед янтарный в бочках плещется. Да и запахи такие, что у меня желудок сам по себе песню завел — жалобную, но звонкую. Вошел, поздоровался робко. Мирослав меня заметил, рукой мне машет. Я плечи расправил, лицу выражение спокойное и достойное придал (ну, как мог!) и к нему направился. Присел рядом с княжичем на лавку, на мясо жареное с вожделением поглядываю, но пока набрасываться не спешу - невежа только на еду кидается, с хозяином прежде не поговорив. Глянул в мою сторону князь Белояр. Мужик хоть и немолодой, но статный. Бороде его я обзавидовался… Длинная, расчесанная и цвета такого красивого - как пшеница спелая. Себе бы такую вырастить, да у змеев не бывает бород. Подмигнул мне князь покровительственно, кубок поднял, на меня рукой указывает. — Вот он, — сказал громко, чтобы бояре все услышали, — витязь славный, что сына моего Мирослава из огня вытащил, город от пожара страшного спас! Его сегодня чествуем! Загудели бояре, кубки звенят, мед пенится, песню гусляр затянул о подвигах богатырских. Я поднялся с достоинством, поклонился как умел, отвечаю: — Князь наш, свет Белояр, не стою я славы великой. Делал, что должен. А сам подумал: “Славы-то не стою, а вот медку и жареного зайца стою, и еще как стою! Только слово мне скажи, покажу, как богатыри кушают!”. Кивнул мне князь, улыбнулся. Опустился я на лавку и потянул к себе порося ближайшего. Да только не успел как следует зубы в ляжку его запустить - Мирослав ко мне повернулся, поговорить решил. — Откуда ж ты, Захар, родом будешь? Проглотил я кусок откушенный одним движением мощным, чуть не подавился. Смирение самое благостное из всех возможных изобразил, отвечаю елейно: — Батюшки своего не ведаю, княжич. А матушка у меня из местных, женщина добрая, трудовая. — А в витязи почему подался? - любопытствует молодец. — Сызмальства мечтал, людям служить, да землю боронить, - тут же на ходу наплел я, про себя усмехнулся. Лгать у меня всегда легко получалось, иначе б не дожил до своих годков, раскрыл бы людям природу свою, да и убит был бы. Или изгнан, что тоже ой как не радостно. К словам моим советник княжеский - Филимоном, Иванычем по батюшке звать, как слышал я, - прислушивается. Кивнул он, бороду свою пригладил, а потом, как будто между делом, спрашивает, в нашу с княжичем беседу ненароком встревая: — А что ты о пожаре думаешь, витязь? Ты там был, видел все… Слова твои хочу услышать. Случайность то была или тати проклятущие балуются? Я малость почесал затылок, чтоб вид задумчивый сделать, да и правду вывалил: — Пожар странный был, Филимон Иваныч. Слишком уж быстро пламя поднялось. Кусты мокрые, без раздувания не занялось бы. Я бы сказал — не без злого умысла. Но кто зажег, того и бес не сыщет - почитай сгорели следочки все. В конце концов, он советник княжев - ему и думать, что делать с этим всем. А я - витязь простой, героический, врага любого зарублю, коли мне на него укажут, сам себя боюся, а дела сыскные - этим пусть кто поумнее занимается! Кивнул мне боярин, видимо, примерно о том же подумав, добавил: — Добро говоришь, Захар! Спасибо тебе за Мирослава нашего. И сам княжич меня по спине хлопает дружески, улыбается и говорит заботливо: — Ешь, пей, веселись — на пиру княжеском ты нынче гость почетный! И я, не дожидаясь второго приглашения, стал долг свой, как гостя почетного, исполнять, как умел — от души. То есть жрать начал, как волк голодный. На меня с уважением косятся, слышу, как болтают справа: — Сразу видно, богатырь! И в беде себя проявил, и на пиру яствами добрыми не гнушается! Богатырь, так богатырь, помыслил я, и второго порося к себе тяну. Слева, слышу, Мирослав, княжич, вещает, то ли хвастается, то ли пугает, к другим гостям и гостьям повернувшись: — Еду я по лесу, птички поют, солнышко сияет, и вдруг! Огонь прямо таки стеной, жар страшный, налево метнулся - огонь, направо - тоже огонь! Милка моя - лошадка верная - и та понесла от страха, да так, что я об ветку головой ударился так, что сознания лишился! И шапку сдвигает, шишку на челе княжеском показывает. Ахают девки, которым он байку свою травит, охают, княжича жалеют, а я послушал-послушал, да и подумал: “Нечисто дело, ой нечисто!”. И прям чую - чешется у меня спина, прямо внизу, у самого основания. Там, где хвост мой змеиный прорастает, ежели я его выпустить решаюсь. И чешется у меня там всякий раз, когда беду я чую. Наверное, оттого, что часто от мамки по заднице хворостиной получал, потому и чешется у меня именно что задница эта самая. Не случайный, кажись, то пожар был, не ошибка. На княжича покушались, а я вмешался, выдернул из огня, из верной ловушки княжича. Ой не к добру, ой не к добру все это! Задумался я, и под мысли эти грустные второго порося заточил, за пирогом потянулся. И наткнулся рукою на чужую руку. Глаза поднял и вижу - девица за тем же куском потянулась, зарумянившаяся от меда выпитого, глаза хитрющие, как у лисы, с другой стороны от Филимона сидела, до того в разговоры не лезла. Волосы — русые, чуть вьются, сарафан фигурку точеную, как ручеек, обнимает. Боянка, дочка середняя князя, видел ее пару раз… Руку я отдернул, покраснел глупо. Хороша девица-красавица, глаз не оторвать, да только не моего полета птица. Будь я змеем постарше, да похрабрее - может, и затеялся бы похитить, да в жены уволочь… Только жениться мне совсем не хочется, а девку я и из дворовых найду. Морда у меня смазливая, немного на сеновале потискаться всегда желающие находились. Потряс я башкой, мысли ненужные прогоняя, улыбнулся Боянке. — Прощения просим, княжна, оголодал я. — Захар Горыныч, - тянет нежно девица, ко мне блюдо с пирогами подталкивая. - Сегодня все только о вас и бают! Друга на пожаре не бросил, речку новую соорудил, еще и братца моего непутевого вытащил… Герой! — Служим помаленьку, - отбрехиваюсь я, за пирожок, как за последнюю ниточку спасительную хватаясь и в рот его целиком запихивая. А хвост мой все сильнее и сильнее чесаться начинает. — А неужто огня не забоялись, Захар Горыныч? - и поближе подсаживается, ловким манервом боярина Филимона обходя и между нами втискиваясь. Я на всякий случай подальше отодвинулся, на Мирослава взгляд умоляющий бросил. Он ухмыляется весело, дескать, сам разбирайся. Сразу видно, кто в доме старший! — За ради отечества и в огонь не страшно! — И в воду? - Лукаво княжна спрашивает. Чего это она? Не по душе мне ее вопросы, ой не по душе… Знал бы я тогда, что она у меня выспросить-выведать пыталась тогда - точно на пир бы не пошел! Правда, тогда и княжеству конец бы пришел, но… Чему бывать, тому не миновать, как говорится. — И в воду, - киваю напряженно. - И коня остановлю, и… — Уй, богатырь, коня-то и баба крепкая остановить сможет! А змея остановил бы? Задумался я. Потом решил - в конце концов, родня завсегда договориться сможет, отчего бы и не остановить? Затем сам себя одернул - я же скромным героем быть решил! — Со змеями не сталкивался, княжна, но коли б нужда возникла, ратиться бы вышел, и кровь всю свою до капли последней пролил бы, царство наше государство от ворога коварного защищаючи. “Эк как завернул!” - сам собой восхитился я. Нахмурилась мимолетно княжна, будто ответ мой ей не понравился чем-то, отсела подальше. Выпрямился я, за кубком потянулся, схватил первый попавшийся с подноса девки какой-то, которая мимо проходила, не глядя, хряпнул, волнение заливая… Странноватый вкус… Как будто миндаль горький… И вдруг все внутри огнем полыхнуло, лезвием по внутренностям полоснуло, болью скрутило, так, что перед глазами все поплыло. Разжал руку, гляжу - а там кубок княжеский! Видать, за стол князя напиточек с добавкою особой несли, а я, растяпа, схватанул! Поднялся с трудом, шатаюсь… Затих зал, решили, что слова добрые богатырь сказать хочет… А мне бы хоть что-то сказать… Однако прохрипел кое-как: — Отравлен мед княжеский! - И на пол повалился, скорчившись от боли нестерпимой. И тут всполошились все! Вроде как бояре топочут, слугу какого-то поволокли в казематы, допрашивать, кто-то мне уголь белый толченый в рот сунуть пытается, чтобы яд вывести… А мне не до чего, свернулся, от боли подвываю, и матушку не успеваю благословлять, что она со змеем спуталась в свое время, а не с человеком. Будь я обычным пареньком - тут бы и конец мне настал, глупый и страшный, но змеева натура яд победила, на спад боль пошла. Сколько я так провалялся, на грани между смертью и жизнью, сам не понял. Но вернулась душа моя трусливая в тело обратно - видать, забоялась в Навь идти. В себя я пришел, кое-как разогнулся, сел, огляделся недоуменно. Палаты мне незнакомые, и лежу я в одной рубахе нательной на лавке твердой. Старик какой-то ко мне спиною стоючи, травы в ступке растирает, себе под нос что-то мелодичное мурлычет. Сел я на лавке кое-как. — Эй, дед! Мы где? — Ох-тиж! Напугал, сынок! - От голоса моего аж подпрыгнул старик, обернулся. Борода длинная, аж до полу, а башка лысая, как коленка, лицо сморщенное, но глаза умные, почти, как у лошади. — Лекарь я княжеский, Ведотравом звать. — Тебя с детства, что ли, в лекари готовили, раз и имечко такое дали? - Не сдержавшись, фыркнул я, но не обиделся старец, кивнул одобрительно. — Так и было, потомственные мы. Повезло тебе, парень, что не весь кубок до дна опустошил, вовремя понял, что яд там. Иначе конец бы тебе там и настал. Не стал я говорить, что выпил до дна, кивнул только умудренно. — Запах странный почуял, вот и… — Молодец! Не только богатырь, да еще и башковитый! - похвалил меня старец. - Князя спас! Если б не ты, лежать бы ему хладным трупом на костре погребальном. — Но остальные-то кубки чистые были, я пил, и другие пили… Развел руками Ведотрав. — Неясно сие. Подавальщиков всех, кто на пиру был, поваров и кухарок тож… Всех, кто причастен был, в темницы загнали, да только никто не сознался в замысле преступном, а уж как там спрашивать умеют - рассказали бы все, что знали. Содрогнулся я, плечами передернул, страх отгоняя. Не хотел бы на своей шкуре узнавать, как именно там слуг расспрашивали… — Ни князь, ни княжич, ни княжна юная, ни бояре добрые - никто не заметил, кто кубки роковые нес… Когда ты упал - уж на столе княжьем поднос стоял с напитком травленным… — Девка там какая-то была, - припомнил я. - Чернявая, вродь… — Девка? - Травник бороду озадаченно почесал. - Передам боярам, которые делом сим занимаются. Но, попомни мое слово, не найдем мы никого. Злоумышленник, видать, когда ты кубок схватил, тебе не положенный, понял все, и скрыться поспешил. “И не думал, не гадал, а снова в подвиги попал…”. — А ты, кстати, почему княжий кубок поволок? По незнанию или… Щелкнуло у меня в голове что-то, сделал я лицо измученное и унылое. — Показалось мне странным что-то, уж и не упомню. Да только проверить решил. Не хотел сразу панику бить, оттого и взял кубок, попробовал легонько, а как понял, что яд, так и начал кричать. Раз уж я герой, отчего бы и не сочинить себе еще одну сказочку героическую? Все равно уж вылез, куда не нужно, так почему бы и не поддержать историю свою, дескать, я не хухры-мухры, а очень даже справный богатырь. Пару часов я еще у Ведотрава провалялся, чаю вкусного выпил, узнал, что день да ночь без малого без сознания провалялся. А я-то думаю, отчего так выспался хорошо! И пока я безделью блаженному предавался, к нам и витязь из нашей дружины заглядывал, о здоровье моем справиться, и девка одна, из тех, с которыми я тискаться любил, Марьянка, и кухарка… Ведотрав всем меня, живого и здорового показывал, и историю мою пересказывал, дескать, себя витязь храбрый не пожалел, первым пробу с напитка княжеского снял, угрозу неведомую отвернул. Так что когда вышел я, все меня уж как настоящего храбреца чествовали. Марька меня в углу подкараулила, и начала намекать, что неплохо бы героя наградить. А я что, я против разве? Договорились мы с ней на сеновале за царским теремом встретиться, когда солнышко закатится. И вот, на страже я отстоял, героически все вопросы и поздравления выслушал, еле-еле дождался конца дня, и на сеновал помчался. Из окна гридницы выскочил, на задний двор татем вороватым проскользнул. Марьянка уже там была, в одном сарафане нижнем. Я к ней - и пошла потеха, охи-вздохи, поцелуи, объятья… Хороша девка, что и говорить, богатырям самое лучшее положено! Но я осторожничал - не хватало еще одного змееночка ей заделать, да и саму Марьку до свадьбы попортить. Родители ее не глянут, что я богатырь да герой, все лишнее оторвут и к волхву на пару с нею отволокут, а мне этого сильно не надь. Передохнули малость, да засобиралась Марька - кухарка ух, как строга, следит, чтобы по утречку все девки ее из горниц своих выходили, а не с сеновалов слезали. Поцеловал я ее на прощание, да сам потянулся вальяжно. Дядька наш понимающий был, да и прочие витязи только завистливо головами качали, ежели кто сызрани не с лавки в гриднице слезал, а из других мест с соломой в волосах, и улыбкой умильной выходил. Так что Марька убежала, а я спать собрался. Лежу, дремлю себе в удовольствие, прислушиваюсь по привычке… И вдруг запахло дымом сухим. Насторожился я, вскочил, штаны поправляя… Глядь, и правда, угол сеновала горит! А уж если на сено перекинется - весь дворец полыхнет! На улицу выскочил, краем глаза фигуру какую-то заметил - в одежде черной, как вор ночной, только и заметил, что в тени заборной скрылся поджигатель клятый, да только не до него было уж. — Пожа-а-а-а-ар! - как заору во всю глотку. Повыскакивали заспанные люди, а я уж бочку с водой дождевой тащу, да завываю, как кот мартовский. - Пожа-а-а-а-ар! Кинулись мне на помощь, затушили, не дали полыхнуть. Переглядываются все. Я раздумываю уныло. — Вот Горыныч молодец! - справа вдруг услышал. — Да, если б не он, все бы угорели… - Слева доносится. — Богатырь… - Сзади. Дядька на меня хмуро посматривает. — А ты чего тут делал-то посреди ночи? — Дозором ходил, - так же хмуро я отвечаю. - Подумал я - не уймется злоумышленник, не оставит князя. В огне лесном княжич не сгинул, яд могучий жертвы своей не нашел… Вот и подумал пройтись дозором, вдруг врага какого замечу. — И как? — Заметил, - киваю в сторону, где скрылся поджигатель клятый. - В одежде черной, через забор прыгнул - и поминай, как звали. — А не сам ли добрый молодец подвиги себе подстраивает? - голосок елейный сзади раздался. Крутанулся я на пятках. Боянка, смотрит на меня хитро, ухмыляется гадостно, в сарафане легком и платочке наспех на голову наброшенном. — Угу, и княжича я в лес выгнал, и кубки с отравой подал, - огрызнулся я. — Не слышно про тебя ничего не было, а тут вдруг появился и сразу одна за другой беды пошли. Затихли все, смотрят то на меня, то на княжну. Разозлился я. Я, может, и не самый честный парень, но нарочно беды подстраивать?! Да за кого она меня держит?! — Был поджигатель, - цежу сквозь зубы. - Иди, да сама на следы и глянь. — Уй, следы, тоже мне! Только если самого поджигателя приведешь - тогда поверю! И батюшке моему так и скажу - вызвался добрый молодец Захар Горыныч поджигателя сыскать. А коли не сыщешь - уж не взыщи, голову тебе с плеч снимем, как смутьяну. Припечатала меня княжна, сапожком топнула и в палаты обратно пошла. А я только ей вслед глазами хлопать и мог. Вот я влип… Как таракан в мед! И сладко, и хоть помирай! И как мне этого поджигателя ловить?!