ᒥᐱᗩᗷᗩ Ⅹ

***

Утро 01.11 Это утро в Берлине обещало быть идеальным. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь полупрозрачные шторы, ложились на дубовый паркет длинными золотистыми полосами, словно художник, разрисовывающий полотно нежными оттенками. В воздухе витал тонкий, едва уловимый аромат прогоревших свечей, смешивавшийся с легкими нотами сандала и свежесрезанных ранункулюсов, создавая атмосферу уюта и спокойствия. Девушка шевельнулась под тяжелым одеялом, ощущая, как тепло обволакивает её, как мягкий кокон. Она не хотела открывать глаза, желая продлить это мгновение абсолютного, почти болезненного спокойствия. В памяти ещё свежи были воспоминания о ночи, полной шепота, признаний и того неистового отчаяния, с которым встречаются люди, знающие, что их времени не хватает. Это было время, когда слова были слишком важны, чтобы произносить их легкомысленно. Она почувствовала движение рядом. Горячая рука Финна, чья кожа была грубее её собственной, собственнически легла ей на талию. Он притянул её к себе, утыкаясь носом в затылок. Его дыхание, ровное и глубокое, согревало шею, вызывая волну мурашек по всему телу. В этом простом жесте скрывалась такая близость, что Эля ощутила себя в безопасности — в его объятиях мир становился более ясным. — Не спишь? — его голос, низкий и хриплый после сна, прозвучал прямо у её уха, словно мелодия, которую она знала наизусть. — Пытаюсь притвориться, что сплю, — улыбнулась Эля, поворачиваясь к нему в кольце его рук. Её глаза встретились с его — серо-голубые глубины были наполнены светом и теплом, а не той привычной колючей настороженностью, которая обычно пугала окружающих. Он смотрел на неё так, будто она была его единственным якорем в этом мире. Финн протянул руку и кончиками пальцев осторожно обвел контур её губ. Его прикосновение было легким и нежным, словно он боялся испугать её. Затем он спустился к подбородку и бережно заправил выбившуюся прядь её волос за ухо. Этот простой жест вызывал в ней чувство защищенности и тепла. — С днем рождения, — прошептал он, и в этом простом поздравлении было столько невысказанного, что у Эли на мгновение перехватило дыхание. Она почувствовала, как сердце забилось быстрее — это было не просто поздравление; это было признание того, что они вместе, что их связь была чем-то большим. — Он был вчера, — тихо заметила она, зарываясь пальцами в его густые, спутанные волосы. Вчерашний день оставил после себя лишь тени и воспоминания. — Вчера был хаос. — Финн говорил это с лёгкой усмешкой, но в его голосе звучала печаль. Он придвинулся ближе, и его поцелуй был медленным, тягучим, со вкусом утренней неги. Этот момент казался вечностью — в нём было столько нежности и страсти, что Эля на мгновение забыла о всех тех вопросах, которые камнем лежали у неё на душе последние полгода. Она чувствовала его сердцебиение — ровное и сильное. В эти секунды ей хотелось верить, что этот человек принадлежит ей полностью; что он в безопасности; что всё то темное, что следовало за ним по пятам, осталось за порогом этой светлой квартиры. Всё вокруг казалось неважным: ни тревоги о будущем, ни страхи о том, что может произойти. Важно было только то тепло между ними, то ощущение единства, которое заполняло пространство. Эля прижалась к Финну ближе и закрыла глаза. Пускай этот момент длится вечно. Но вскоре настало время вставать с постели. Эля неохотно отодвинулась, чувствуя, как прохлада комнаты контрастирует с их телами, всё ещё покрытыми тонкой пленкой утренней испарины. Тело ныло приятной усталостью. Финн сел на кровати и потянулся, она же позволила себе бесстыдно поглядеть на него. На нём не было футболки, лишь джинсы. Она посмотрела на него сквозь полуприкрытые ресницы, стараясь запечатлеть в своей памяти этот момент. Его фигура на фоне окна, лучи солнца, танцующие на коже, чуть волнистые после сна волосы — всё это создало полотно, больше похожее на картину, нежели на реальность. Она отвернулась и попыталась выпутаться из спутанных простыней. Стоило ей встать с кровати, как на её бледной коже тут же выступили мурашки от холода. Она потянулась за висящей на спинке кровати кофтой, накидывая ее на себя и тут же вдыхая знакомый аромат парня, пропитавший ткань. Она наблюдала за Финном, который, не утруждаясь, ходил лишь в джинсах. Он двигался на кухню уверенными, плавными движениями, словно хищник, не ощущающий угрозы. Включённая настольная лампа отбрасывала на его кожу тёплые золотистые блики, подчеркивая каждую мышцу. Она же, послушно за ним пошла. Кофе уже ждал их на кухне — как оказалось,Финн приготовил его заранее, прекрасно зная, что она не мыслит утра без чашки бодрящего напитка. Эля устроилась за столом, чуть подперев голову рукой. Прохладные керамические плитки пола чуть холодили её ступни. Он подошёл ближе и поставил перед ней большую чашку крепкого кофе и тарелку с тостами. Кофе был таким крепким, каким она любила, а тосты — до хрустящей корочки, со сливочным маслом и клубничным джемом. Казалось, он знал о её маленьких слабостях лучше, чем она сама. Эля отхлебнула кофе, чувствуя, как тепло напитка разливается внутри, прогоняя остатки сонной расслабленности. —Знаешь, все подозрительно спокойно. — На парня взгляд подняла, смотря в голубые глаза напротив. – Я сильно отвыкла от этого. Финн налил себе чашку черного кофе. Он склонил голову чуть набок, словно рассматривая её, и в его взгляде читалось легкое удивление. — Почему ты так говоришь? — спросил он, отпивая небольшими глоточками горячий напиток. Ей не хотелось думать о плохом в этот момент. Всё казалось чересчур идеальным: утро, кофе,Финн с едва волнистыми волосами и россыпью родинок на спине. Эля пожала плечами, стараясь найти слова, чтобы объяснить смутное беспокойство, поселившееся в ее груди. Она взъерошила волосы и взяла в руки чашку, крутя ее в руках. —Просто как то спокойно, я даже спала на удивление хорошо,– слегка смущенно, тихо посмеялась. —Да даже на работу по срочному не вызвали, чудо какое то. Финн усмехнулся, глядя на нее поверх чашки. Он понимал, что она пытается сказать. Их жизни, в отличие от молодости, были полны беготни и стресса, каждое утро начиналось с новых проблем и задач. Но сейчас он хотел забыть обо всём на свете и просто насладиться её присутствием. — Может, просто расслабься и посиди спокойно? — предложил он, мягко накрывая ее ладонь своей горячей рукой. Ему нравилось чувствовать тепло её кожи, ощущать, что она рядом и в безопасности. Улыбнулась тепло она, но стоило на его руку взгляд опустить, так заметила на его предплечье новый след. Это не был след от иглы — он клялся, что завязал, да и как врач, видела, что он чист. Это был глубокий, свежий кровоподтек, похожий на след от грубого захвата. Она непроизвольно коснулась его пальцами. Финн мгновенно напрягся. Его мышцы под её рукой стали каменными, а взгляд моментально остыл. Он не убрал руку, но нежность испарилась, сменившись привычной глухой защитой. — Откуда это, Финн? — голос Эли стал серьезным. — Ниоткуда, Эль. Просто вчера неудачно падать начал, коллега поймал за руку, видимо сильно. Она горько усмехнулась. Понимала ведь, врет же он. У него с юношества, уши краснеют, когда врет он. И сейчас, помимо родинки, на его ушах проступала едва заметная краснота. Да и Лина говорила ей, что Финн, вроде как отгулы на работе на эту неделю брал, но и дома он у них не появлялся. — Прошу Финн, скажи правду. —Эль.. —Финн я серьезно, не ври мне снова. — Синяк волновал меньше всего, ее обожгла его лож. Снова. Такая незначительная, неважная, но брошенная будто так легко. Лицо его задумчиво разглядывала. На языке стал крутиться вопрос, что не давал ей спать пару лет назад. — Я не прошу сейчас говорить где ты был ночь до того, как пришел ко мне, — вымученный взгляд ее стал, на мгновение лишь взгляд на стол опустила, но вновь в глаза его смотрела. — Лишь скажи, что он в этом не замешан. Во взгляде парня, будто что то упало, с едким грохотом. Его лицо будто пыталось принять то самое выражение безразличия, которое Эля ненавидела больше всего. Он потянулся к карману за сигаретами, но, вспомнив, что та запах дыма не переносит, лишь сжал пачку в кармане. — Это ради твоей же безопасности, — в его глазах промелькнула нота грусти.—Тебе не стоит об этом знать. — Безопасности? — Эля всплеснула руками. — Ты исчез на несколько лет Финн! И теперь ты возвращаешься, даришь мне цветы и ждешь, что я просто приму тебя обратно, не задавая вопросов? — Я не жду, что будет легко, — отрезал он, вставая со стула, уходя с кухни. Он был серьезным и изломанным одновременно. — Но я здесь. Я жив. Разве этого недостаточно? — Нет! Недостаточно! — Эля вскочила вслед за ним. — Ты скрываешься. От кого? От тех людей, которым ты задолжал?— она запнулась, — От людей моего отца? При упоминании её отца в комнате словно похолодало на десять градусов. Финн замер, натягивая найденую футболку. Его спина была напряжена так, что казалось, позвонки вот-вот хрустнут. Отец Эли, Фридрих Берти, не был просто «папой». Он был акулой бизнеса, человеком, чья империя простиралась далеко за пределы Германии. Его имя внушало трепет в залах заседаний и страх — в сердцах тех, кто переходил ему дорогу. Он был воплощением власти, денег и холодного расчета. И он ненавидел Финна с той самой секунды, как узнал о его существовании. — Твой отец — великий человек, Эля, — с ядом в голосе произнес Финн, не оборачиваясь. — Он строит отели, покупает заводы и… очень заботится о репутации своей единственной дочери. — Что это значит? Он выходил на тебя? — Эля подошла к нему, пытаясь заглянуть в лицо. — Финн, ответь мне! Если он угрожал тебе, если он предложил тебе деньги, чтобы ты исчез… — Деньги? — Финн резко развернулся, и в его глазах вспыхнуло пламя. — Ты думаешь, меня можно купить? Твой отец не предлагает деньги таким, как я. Он предлагает выбор: либо я исчезаю из твоей жизни сам, либо он делает так, что твоя блестящая карьера в клинике превращается в пыль. Он бизнесмен, Эля. Он знает, как уничтожать активы. А я для него — самый убыточный актив в твоей жизни. Эля пошатнулась, словно от удара. Она знала, что отец жесткий человек, но чтобы пойти на такое… — Почему ты мне не сказал? Мы бы что-нибудь придумали! Я бы поговорила с ним… — О чем? — Финн подошел к ней вплотную, хватая за плечи. Его пальцы сжались чуть сильнее, чем нужно. — О том, чтобы он позволил своей дочери встречаться с бывшим наркоманом и уличным бойцом? Ты живешь в иллюзии, Эль. В твоем мире всё решается диагнозами и рецептами. В мире твоего отца всё решается силой и компроматом. Он показал мне папку, Там было всё. Каждая моя драка, каждый грамм, который я когда-либо употребил. Он сказал, что если я не уйду, он опубликует это и свяжет с твоим именем. Ты бы никогда больше не вошла в операционную. — И ты решил за меня? — прошептала она, и одинокая слеза скатилась по щеке — Ты просто взял и решил, что твоё исчезновение — это лучший выход? Ты не дал мне права выбора, Финн! Ты бросил меня, когда я нуждалась в тебе больше всего! — Я спасал тебя! — крикнул он, отпуская её плечи. — Ты спасал свою гордость! — Эля сорвалась на крик, не обращая внимания на то, что соседи могли их услышать. — Тебе было проще уйти и играть в героя-мученика, чем остаться и бороться вместе со мной! Где ты был все эти годы? С кем ты работал?Мой отец… он ведь не просто так оставил тебя в покое сейчас? Какую сделку ты заключил на этот раз? Финн промолчал, и это молчание было красноречивее любых слов. Его взгляд снова стал пустым. Он начал быстро одеваться, натягивая куртку, словно эта одежда была его броней против её слов. — Я пришел поздравить тебя, — глухо сказал он, направляясь к выходу из комнаты. — Видимо, это была ошибка. Эля стояла посреди комнаты, чувствуя, как внутри неё что-то окончательно надламывается. Вся та нежность, которая была между ними всего пару минут назад назад, теперь казалась ядовитым туманом. Она смотрела на него и не узнавала. Перед ней был человек, который привык убегать при первых же трудностях, прикрываясь высокими целями. — Знаешь, что самое смешное? — сказала она ему в спину. Голос её дрожал, но в нем была сталь. — Мой отец всегда говорил, что ты слабак. Что ты сломаешься при первом же серьезном давлении. И я спорила с ним. Я защищала тебя.А оказалось, что он был прав. Ты не защищал меня, Финн. Ты просто струсил. Финн замер у двери. Его кулаки сжались так, что костяшки побелели. Он медленно обернулся. Его лицо было бледным, глаза — полными боли, которую он так старательно скрывал. — Думай, что хочешь, — бросил он. — Ты никогда не поймешь, каково это — когда на кону стоит всё, что тебе дорого, и единственный способ это сохранить — это уничтожить самого себя в твоих глазах. — Хорошо! Будь по твоему, — Эля шагнула вперед, указывая на дверь. Сердце в её груди ныло, требуя, чтобы она бросилась к нему, обняла и умоляла остаться, но гордость и накопленная обида были сильнее. — Ты снова выбираешь путь лжи. Я не могу так больше, Финн. Я не могу лечить людей днем и умирать от собственных ран ночью. Она сделала глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в руках. — Уходи, Финн, — прошептала она наконец те самые слова, которые эхом отозвались в пустоте квартиры. — Мне нужно побыть одной. Финн смотрел на неё еще несколько секунд. В его взгляде промелькнуло что-то похожее на раскаяние, но он быстро подавил это чувство. Он не сказал ни слова. Лишь коротко кивнул, словно подтверждая её приговор, развернулся и вышел. Звук закрывшейся входной двери был негромким, но для Эли он прозвучал как пушечный выстрел. Она осталась стоять посреди залитой солнцем комнаты. Ранункулюсы в вазе продолжали благоухать, напоминая о мимолетном счастье, которое рассыпалось в прах. Она подошла к окну и увидела, как внизу, на тротуаре, появилась его фигура. Финн шел быстро, не оглядываясь, подняв воротник куртки. Он сливался с толпой берлинцев, спешащих по своим делам, и вскоре окончательно исчез из виду. Эля опустилась на диван и закрыла лицо руками. Теперь она была одна в своей, теперь до боли одинокой квартиры. Она была в безопасности. Она была успешна. И она была абсолютно разбита. В этот момент на журнальном столике завибрировал телефон. Высветилось имя: «Папа». Эля долго смотрела на экран, чувствуя, как внутри закипает холодная, расчетливая ярость. Она знала, что этот звонок не случаен. Отец всегда знал, когда наносить следующий удар. Она медленно протянула руку и смахнула уведомление. Сегодня она не будет играть по его правилам. Но и по правилам Финна — тоже. Казалось, что ее квартира, всего за одну ночь смогла пропитать его запах вокруг. Злость и обида внутри, хотела стереть все напоминая до дыр. Цветы полетели вместе с вазой с грохотом на пол. Звук разбитого стекла, словно отрезвил ее. Назад отшатнулась на несколько шагов, глаза закрывая руками. Но запах сильне в нос ударил. Руки от лица отняла, увидела, что кофта его на ней все это время, так комфортно на ней болталась. Наспех стянула ее с себя. Порвать не решилась, лишь скомкала ее и откинула от себя ее. Вместе с холодом квартиры, ее окутало то, что казалось она так давно не испытывала. Та тревога и паника, что прошли с ней сквозь года. Дышать стало труднее, хотя окна были открыты настежь. *** Это утро в Берлине было окрашено в цвета мокрого асфальта и несбывшихся надежд. Город еще не успел проснуться окончательно, кутаясь в серое одеяло тумана, когда Том открыл глаза. Первым, что он почувствовал, была не свежесть нового дня, а тяжесть совершенной ошибки, словно груз многотонного камня давил на его грудь. Он лежал на кровати, закинув руку за голову, и смотрел на трещину на потолке, которая напоминала ему о том, как легко можно разрушить что-то хрупкое. Перед глазами, словно в замедленной съемке, прокручивались кадры прошлой ночи. День рождения Эли. Громкая музыка, смех, дорогие напитки — все это сливалось в один шумный поток воспоминаний, от которого у Тома начинала болеть голова. Билл ушел пораньше, не специально, ведь ему кто-то позвонил. Том давно не вмешивался в личные дела Билла — это было не его дело. А может, тот звонок был связан с работой? Он не знал и не хотел знать. В ту ночь его мысли были заняты другим. Лина, его напарница и сестра загадочного Финна, о котором Том слышал лишь из обрывков разговоров Эли, была в центре его внимания. Он никогда не видел Финна лично; их пути не пересекались, но тень этого человека всегда незримо присутствовала рядом с Линой. В ту ночь она была не в себе. Алкоголь не притупил её боль — он лишь обнажил её, вытащив наружу хрупкую, израненную душу. Том помнил, как вел её к своей машине, как её голова то и дело опускалась ему на плечо, словно искала опору в этом мире, полном хаоса. Он помнил, как открывал дверь её квартиры, придерживая её за талию. В прихожей, в полумраке, освещаемом только уличным фонарем, она вдруг остановилась. Посмотрела на него своими огромными, полными отчаяния глазами и притянула его за воротник куртки. В тот момент мир вокруг них словно замер — все звуки затихли, все заботы остались за пределами этой маленькой вселенной. Вчера она переступила черту. Или это сделал он, позволив ей зайти так далеко? Лина была не просто пьяна — она была в отчаянии. Том видел это в том, как она сжимала стакан, как смотрела в пустоту, словно искала ответ на вопрос, который терзал её душу. Он вызвался проводить её, когда понял, что она едва держится на ногах. В машине она молчала, прижавшись лбом к холодному стеклу. А у порога своей квартиры... Том до сих пор чувствовал на своих губах вкус её помады — ярко-красной и сладкой — смешанный с горечью виски. Это был не поцелуй любви; это был судорожный захват утопающего. Она вцепилась в его воротник, притянула к себе с такой силой, что он едва успел осознать происходящее. На секунду мир вокруг них перестал существовать. Не было ни серийного убийцы, ни пропавшего брата Финна, ни ответственности перед её дядей Дэвидом Кроу. Был только этот хаос — их собственный мир, наполненный безысходностью и отчаянием. Поцелуй был коротким, отчаянным и горьким. Это не была страсть в чистом виде — это был крик о помощи, призыв о спасении от боли и одиночества. Том замер; его сердце пропустило удар. Он знал, что это неправильно. Он знал, что они перешли ту черту, за которой дружба превращается в нечто хаотичное и разрушительное. Собравшись с силами, он аккуратно отстранился от неё, поднял её на руки и отнес на диван. Укрыв её пледом, он тихо вышел из квартиры, чувствуя себя последним подлецом и одновременно единственным человеком, который поступил правильно. В голове всё еще звучал её крик о помощи — тот самый крик, который он не мог игнорировать. Сейчас, сидя на краю кровати, он взял телефон. Пальцы едва заметно дрожали. *«Лина, привет. Как ты? Надеюсь, голова не сильно раскалывается. Напиши, как проснешься».* Коротко. Сухо. Безопасно. Он поднялся, накинул худи и вышел на балкон. Там уже стоял Билл. Брат курил, глядя на просыпающийся город. Его яркая внешность и всегда безупречный стиль сейчас контрастировали с помятым видом Тома. — Выглядишь паршиво, — заметил Билл, не оборачиваясь. — Лина? Том молча достал сигарету и прикурил от зажигалки брата. Первый затяг обжег легкие, принося сомнительное облегчение. — Она была в пьяна, Билл. Я проводил её. — И? — Билл наконец повернул голову, прищурившись.— Ты же знаешь, Том, я ушел пораньше, потому что атмосфера на днюхе у Эли стала... специфической… точнее, впрочем не важно. Но я не думал, что ты придешь домой с таким лицом, будто совершил военное преступление. Том выпустил густую струю дыма, глядя на серые крыши Берлина. — Она меня поцеловала, Билл. В дверях. Она была в хлам, она не соображала, что делает. Но я... я ответил. Всего на секунду, но ответил. Билл хмыкнул, качая гововой. — Вы напарники, Том. Вы работаете на Кроу. Если Дэвид узнает, он снимет тебя с дела быстрее, чем ты успеешь сказать «извини». И Финн... — Билл замолчал на мгновение. — Мы не знаем Финна лично, но по рассказам Эли, он парень непростой. Если он вернется и узнает, что ты крутишь шашни с его сестрой, пока он в бегах... — Я не «кручу шашни», — огрызнулся Том. — Я просто был рядом, когда ей было паршиво. И Финн для меня — пустой звук. Я его в глаза не видел. — Ты лжешь самому себе, — мягко сказал Билл. — Ты влип, брат. И дело Кукольника — не самая большая твоя проблема. Том ничего не ответил. Он смотрел вниз, на улицу, где редкие машины разрезали тишину утра. Он чувствовал, что поцелуй — это только начало шторма. *** Лина проснулась от того, что в её виски вбивали раскаленные гвозди. Каждое движение причиняло физическую боль. Она лежала на диване, не понимая, как здесь оказалась. Вчерашний вечер был размытым пятном: вспышки света, вкус алкоголя, голос Эли... и Том. Том. Воспоминание о флирте на дне рождения Эллы, ударило по ней сильнее, чем похмелье. О боже. Она зажмурилась, чувствуя, как лицо обдает жаром Своего напарника, человека, который помогал ей не сойти с ума все это время. Что он теперь о ней думает? Она нащупала телефон на полу. Экран засветился, ослепляя. Сообщение от Тома. Она прочитала его, но пальцы отказались печатать ответ. «Как ты?» — «Я — идиотка, Том. Вот как я». Она отбросила телефон в сторону и заставила себя сесть. Комната поплыла, но она удержалась. Взгляд упал на стену напротив дивана. Там висела доска с уликами. Последние месяцы её жизнь вращалась вокруг дела «Кукольника» — маньяка, который оставлял своих жертв в позах фарфоровых кукол. Это дело высасывало из неё все силы, становясь своего рода щитом от другой, более глубокой боли. Но сегодня, сквозь пелену алкогольного тумана, она вспомнила о том, что откладывала в долгий ящик. Авиационная катастрофа. Двадцать лет назад. Тот день, когда её мир рухнул вместе с самолетом, в котором летели её родители. Официальная версия — ошибка пилота и технический сбой. Но Лина никогда в это не верила. Она подошла к доске, едва переставляя ноги. Среди фотографий жертв Кукольника, газетных вырезок и карт, в самом углу, была зона, посвященная рейсу 867. Лина замерла. Вчера, прежде чем уйти на вечеринку к Эле,она вспомнила, про листок ,взломав архивы Дэвида, она успела написать инициалы человека, когда проснулась с побитой головой. Сейчас он был приколот к доске красной кнопкой. На нем было выведено всего две буквы: Ф.Б. Она не помнила, как они там появились. Возможно, она сама занесла их туда в приступе ночного озарения, которое стерлось из памяти. — Ф.Б., — прошептала она пересохшими губами. Она вспомнила, что эти же инициалы мелькали в деле Кукольника. Один из спонсоров подставной фирмы, через которую закупался театральный грим для жертв, подписывался именно так. Связь между смертью её родителей и нынешним маньяком была безумной теорией, но Лина чувствовала — это ключ. Её рука потянулась к телефону. Она хотела позвонить Тому. Поделиться зацепкой. Но замерла. После вчерашнего она не могла просто так набрать его номер и говорить о работе. Вечер 01.11 Дэвид Кроу стоял у окна своего кабинета, прижав лоб к прохладному стеклу. В здании управления полиции Берлина было непривычно тихо для полудня. В воздухе висела тяжелая взвесь из запаха застоявшегося кофе, старой бумаги и дорогого табака — Дэвид только что затушил свою четвертую за утро сигару, хотя врач настоятельно советовал ему завязывать с этой привычкой еще три года назад. Дэвид сам выставил их с Линой за дверь. Он видел, как у напарников дрожали руки, как под глазами залегли иссиня-черные тени. Они работали на износ. Дело «Кукольника» высасывало из них жизнь, превращая двух блестящих детективов в издерганные тени самих себя. Особенно Лина. Его племянница. Дочь его покойной сестры. Дэвид чувствовал вину перед ней каждую секунду своей жизни. Вину за то, что не смог предотвратить ту катастрофу десять лет назад. Вину за то, что Финн, её брат и его племянник, превратился в призрака, скрывающегося в подворотнях Европы. И теперь, когда Лина была одержима не только маньяком, но и поиском правды о смерти родителей, Дэвид понимал: ей нужен перерыв. Иначе она сломается. — Отдыхайте, дети, — прошептал он в пустоту кабинета. — Дядя Дэвид еще на что-то годен. Он вернулся к столу, заваленному папками. Кукольник. Серийный убийца, который превращал людей в застывшие инсталляции, накачивая их формальдегидом и обряжая в старинные костюмы. Это было самое гнусное дело в карьере Кроу. Маньяк играл с ними, оставлял подсказки, издевался над их медлительностью. В 12:15 на его личный, нерабочий телефон поступил звонок. Номер был скрыт. Дэвид помедлил, прежде чем поднять трубку. Его интуиция, отточенная десятилетиями службы, вдруг подала сигнал — резкий, как укол иглы под ноготь. — Кроу, — коротко бросил он. — Ты ищешь кукол там, где их делают из дерева, Дэвид, — голос в трубке был искажен цифровым фильтром, звучал механически и безжизненно. — Но настоящий мастер работает в тишине. Старая мебельная фабрика в районе Тегель. Секция «Б». Он там. Прямо сейчас он наносит румяна на твоего нового офицера, пропавшего два дня назад. Поторопись, или краска высохнет. Связь оборвалась. Дэвид замер. Сердце забилось тяжелыми, редкими ударами. Мебельная фабрика в Тегеле уже проверялась, но они осматривали только основные цеха. Секция «Б» была законсервирована и, согласно отчетам, замурована. Он потянулся к рации, чтобы вызвать спецназ, но рука замерла на полпути. Если он поднимет шум сейчас, Кукольник, обладающий невероятным чутьем на облавы, уйдет через подземные коммуникации, как делал это уже дважды. Группа захвата будет слишком долго разворачиваться. Дэвид нажал кнопку на селекторе. — Миллер, Хоффман, в мой кабинет. Быстро. Снаряжение полное. Через две минуты в кабинет вошли двое крепких парней. Они были из тех «старых псов», которым Кроу доверял больше, чем самому себе. Они не задавали лишних вопросов, не лезли в политику управления и умели стрелять без предупреждения, если того требовала ситуация. — У нас есть наводка, — Дэвид быстро заряжал свой «Глок». — Личная. Каулитца и Лину не беспокоить, это приказ. Они вне зоны доступа. Едем втроем. Если это Кукольник, мы возьмем его тихо. — Босс, может, всё-таки дождемся группу поддержки? — Миллер, более осторожный из двоих, нахмурился. — Район Тегель — это лабиринт. — Нет времени, — отрезал Кроу, накидывая пиджак поверх кобуры. — У него наш парень. Каждая минута — это литр формальдегида в его венах. Идем. *** Они ехали по Берлину в гражданском внедорожнике. За окном мелькал серый город, припорошенный мелкой изморосью. Дэвид смотрел на свои руки — широкие ладони с узловатыми пальцами. Он вспомнил, как этими самыми руками держал маленькую Лину в день похорон её родителей. Тогда он пообещал ей, что всегда будет защищать её. И именно поэтому он сейчас не позвал её с собой. Он не хотел, чтобы она видела то, что, возможно, ждало их на фабрике. — О чем думаете, шеф? — спросил Хоффман, выруливая на шоссе. — О том, что Кукольник слишком умен для простого сумасшедшего, — честно ответил Дэвид. — У него есть ресурсы. У него есть информация. Мы полгода копаем, но ощущение такое, будто мы воюем с призраком, у которого есть бюджет министерства обороны. — Думаете, Ф.Б.? — тихо спросил Миллер. Дэвид вздрогнул. Тема «Fallen Bird» или просто «Ф.Б.» была табу в управлении. Это была тень, которая накрывала дело об авиакатастрофе десятилетней давности. Лина нашла эти инициалы недавно, но Кроу знал о них давно. Он знал, что за этой аббревиатурой стоят люди, способные стирать города с карт, не говоря уже о том, чтобы убрать одного настырного полицейского. — Не знаю, Миллер, — уклончиво ответил Кроу. — Но если Кукольник связан с «Ф.Б.», то сегодня мы либо станем героями, либо нас никогда не найдут. Мебельная фабрика встретила их тишиной. Это было огромное здание из красного кирпича, которое выглядело как памятник промышленному упадку. Окна верхних этажей были выбиты, зияя черными провалами, а территория заросла колючим кустарником. Они оставили машину в паре кварталов и подошли пешком, используя тени складских ангаров. — Секция «Б», — прошептал Кроу, указывая на пристройку с тяжелыми железными воротами. — Замки старые, но на полу свежие следы от шин. Кто-то здесь был недавно. Миллер достал отмычки, и через минуту дверь со скрипом поддалась. Внутри пахло сыростью, опилками и чем-то еще... едким, химическим. — Фонари на минимум, — скомандовал Дэвид. Они двигались тактическим треугольником. Кроу впереди, Миллер и Хоффман прикрывали фланги. Внутри секция «Б» оказалась настоящим лабиринтом из штабелей старых досок и полусгнивших мебельных каркасов. Свет фонарей выхватывал из темноты жуткие образы: здесь повсюду стояли старые манекены, на которых когда-то проверяли обивку диванов. Безрукие, безногие, с облупившейся краской — в полумраке они казались армией мертвецов. Дэвид почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он прошел сотни притонов, видел горы трупов, но здесь... здесь атмосфера была пропитана чистым, концентрированным злом. — Слышите? — Хоффман замер, подняв руку. Из глубины цеха доносилась музыка. Тихая, едва различимая мелодия граммофона. Старая немецкая колыбельная. Скрежет иглы о пластинку делал звук невыносимо жутким. Они ускорились, огибая огромный станок. Впереди забрезжил свет. В центре цеха была расчищена площадка, освещенная парой мощных прожекторов. То, что они увидели, заставило даже видавшего виды Миллера выругаться под нос. На подиуме стоял длинный обеденный стол, накрытый белоснежной скатертью. На столе — дорогой фарфор, свечи, цветы. И гости. Четыре фигуры сидели на стульях в неестественно прямых позах. Это были люди, одетые в костюмы викторианской эпохи. Их лица были густо напудрены, губы ярко накрашены, а глаза... глаза были заменены стеклянными шариками. — О господи... — прошептал Хоффман. — Это офицер Шмидт? Одна из фигур — мужчина в ливрее — действительно напоминала пропавшего офицера. Дэвид Кроу шагнул вперед, держа «Глок» перед собой. Его взгляд метался по сторонам, ища маньяка. — Выходи, ублюдок! — крикнул он, и его голос эхом отразился от высоких потолков. — Всё кончено! Ты окружен! Музыка внезапно оборвалась. Вместо неё раздался механический смех, доносящийся из динамиков, спрятанных где-то в стропилах. — Окружен? — голос заполнил пространство. — Нет, Дэвид. Окружены здесь только вы. Вы привели ко мне именно тех, кого я ждал. Но вы совершили ошибку. Вы подумали, что это моя игра. Дэвид почувствовал, как интуиция вопит о смертельной опасности. — Миллер, Хоффман, назад! К выходу! В этот момент прожекторы погасли. Цех погрузился в абсолютную, непроглядную тьму. — Тепловизоры! — крикнул Кроу, нащупывая на шлеме прибор ночного видения. Но прежде чем он успел опустить окуляр, тьму прорезала вспышка. Не со стороны подиума, а сверху. И это был не звук выстрела из самодельного оружия Кукольника. Это был четкий, сухой хлопок снайперской винтовки с глушителем. Миллер, стоявший справа от Кроу, рухнул без звука. Дэвид даже не услышал его вскрика — только тяжелый удар тела о бетон. — Засада! — взревел Хоффман, открывая огонь вслепую по верхним ярусам. — Босс, уходим! Дэвид бросился к колонне, перекатившись через штабель досок. Сердце колотилось так, что казалось, оно сейчас проломит ребра. Это было не логово маньяка. Это была идеально спланированная ликвидация. — Хоффман, где ты?! — крикнул Кроу. Ответа не последовало. Только еще один сухой хлопок. И тишина. Дэвид остался один. Он прижался спиной к холодному кирпичу колонны, тяжело дыша. Его фонарь разбился при падении, и теперь он видел мир только в серых тонах через линзу ПНВ. Наверху послышались шаги. Тяжелые, размеренные. Это не был Кукольник — тот двигался бесшумно, почти левитируя. Тот, кто шел сейчас, был солдатом. Профессионалом. — Вы зря пришли сюда, мистер Кроу, — голос был спокойным, лишенным всяких эмоций. И это не был голос из трубки. — Кукольник — это всего лишь дымовая завеса. Удобный инструмент для тех, кто хочет скрыть настоящие дела. Дэвид высунулся из-за колонны и произвел три выстрела в сторону звука. — Кто вы такие?! Ф.Б.?! — Мы — те, кто следит за тем, чтобы птицы больше не падали, — ответил голос. — А вы, Дэвид, слишком много рассказывали своей племяннице. Вы стали риском. Дэвид понял всё в одну секунду. Кукольник был приманкой. Весь этот маскарад со столом и мертвым офицером был создан только для того, чтобы заманить его, Кроу, в место, где никто не услышит выстрелов. Ф.Б. решили зачистить концы. Он рванулся в сторону черного выхода, стреляя на ходу. Он должен был выбраться. Должен был предупредить Лину. Она была следующей в их списке. Он почти добежал до двери, когда пуля настигла его. Удар в плечо был такой силы, что Дэвида развернуло на месте. Он вскрикнул, выронив пистолет. Вторая пуля вошла в правый бок, пробивая легкое. Кроу упал на колени, хватая ртом воздух, который внезапно стал горьким и металлическим. — Черт... — прохрипел он, чувствуя, как под ним расплывается лужа крови. Тень отделилась от металлических лесов наверху и спрыгнула на бетонный пол в нескольких метрах от него. Человек был одет в черный тактический костюм, лицо скрывала маска-балаклава и высокотехнологичный шлем. В руках он держал компактную винтовку. Он подошел к Дэвиду и посмотрел на него сверху вниз. В его движениях не было ни грамма безумия Кукольника. Только холодная, расчетливая эффективность. Дэвид попытался дотянуться до запасного пистолета в лодыжечной кобуре, но рука не слушалась. Перед глазами всё начало плыть. — Передайте привет сестре, — тихо сказал человек в черном. Он поднял винтовку и навел её прямо в грудь Кроу. Дэвид из последних сил посмотрел в темные прорези маски. — Лина... найдет вас... — прохрипел он, кашляя кровью. — И Том... они закончат... — Нет, Дэвид, — убийца покачал головой. — Они — следующая часть постановки. Раздался выстрел. Последний звук, который услышал Дэвид Кроу в своей жизни. Тело начальника полиции обмякло на холодном полу заброшенной фабрики. Рядом с ним лежали его верные люди, а за столом, в свете вновь включившихся прожекторов, продолжали свой вечный обед «куклы» Кукольника. Убийца убрал винтовку за спину, достал телефон и нажал кнопку вызова. — Объект ликвидирован. Сцена готова. Но с начала я одолжу подарочек, из его тела, Потом оставьте его здесь. Пусть найдут своего дядю. Шоу должно продолжаться. Над Берлином продолжал идти дождь, смывая следы тех, кто считал себя охотниками, но в итоге сам стал добычей. А на столе в кабинете Кроу всё еще дымилась забытая чашка кофе, который он так и не успел допить.