***
Ночной Берлин окутал улицы своим привычным безмолвием, лишь редкие проблески фар такси нарушали темноту на широких проспектах. Запах влажного асфальта и едва уловимый аромат жареных колбасок, доносившийся откуда-то издалека, висел в воздухе. Лина и Том, только что выбравшиеся из очередного оперативного пекла, где каждый нерв был натянут до предела, наконец-то оказались у порога её квартиры в старом, но ухоженном районе Шёнеберг. Усталость, словно невидимый груз, давила на плечи Лины, в то время как Том, казалось, лишь слегка помялся, сохраняя свою обычную небрежную собранность.
Лина достала ключи,отрезвляюще тяжелые, приятно холодные в руке. Замок у старенькой деревянной двери, как всегда, издал протяжный скрип, прежде чем поддаться. За порогом, в квартире царила полутьма. Едва пробивающийся свет из окон коридора падал на вешалку, где аккуратно висел её повседневный плащ, пустующий крючок, предназначенный ее брату. Воздух в квартире пах легкой свежестью и чем-то неуловимо цветочным, совершенно не похожим на те затхлые запахи пыли, металла и пороха, к которым они привыкли.
— Проходи, — ответила Лина, отступая в сторону и жестом приглашая Тома. Её голос звучал приглушенно, словно эхо прошедшего дня.
Том переступил порог, его глаза, привыкшие сканировать пространство на наличие угроз, быстро пробежались по прихожей. Это не был ни его собственный беспорядок, ни стерильная анонимность конспиративных квартир. Здесь чувствовался человеческий уют и спокойствие, без излишеств по простому, но возможно в этом и было дело.
На стенах фотографии, мебель приятного коричневого цвета. На полу лежал небольшой, явно старенький ковер, смягчающий шаги.
Он остановился в прихожей, не снимая куртки, и обернулся к Лине, когда она уже аккуратно вешала свой плащ.
— С братом живешь? — Его тон был спокойным, но в нем слышалась та едкая любознательность, которая всегда выдавала Тома. Он задал вопрос не только из праздного интереса, но и потому, что каждая деталь о Барретт была для него ценной информацией, своего рода контрольной точкой. Он знал, что у неё есть брат, но никогда не видел их вместе, и ему было интересно, насколько сильно этот брат влияет на её жизнь вне миссий.
Лина слегка вздрогнула, застигнутая врасплох вопросом, но тут же собралась.
— Да, он сейчас уехал куда то. По делам наверно, — она махнула рукой, словно отмахиваясь от темы. — Честно, не врубаюсь в его дела. Слишком много цифр и скучных терминов. — Она повернулась к нему, пытаясь перевести разговор на нейтральную территорию. — Ты что-то будешь? Чай? Кофе?
Том покачал головой, его взгляд снова скользнул по прихожей, задерживаясь на паре аккуратно расставленных мужских ботинок, стоявших у стены.
— От кофе, пожалуй, не откажусь, — ответил он. Это было что-то новое. Обычно он был готов работать без сна и еды сутками, если миссия требовала. Может быть, ночная стычка в Венеции и бессонные переезды всё-таки сказались на его железной выдержке.
Лина кивнула и направилась в небольшую, но чистенькую кухню, чей свет внезапно оживил часть квартиры. Том не последовал за ней, вместо этого он медленно прошел в комнату с приоткрытой дверью, по обстановке внутри понял, что это комната девушки. Его взгляд блуждал по корешкам книг, стоящих на стеллаже, по стопке документов у нее на столе. Это было редкое вторжение в её личное пространство, и он чувствовал себя странно – словно нарушая некий негласный кодекс. Он пытался собрать воедино образ Барретт вне её профессиональной брони, найти хоть что-то, что могло бы выдать её истинную суть, но всё здесь говорило о сдержанности и аккуратности.
Его взгляд случайно упал на дальний угол комнаты, где стоял высокий шкаф, но слева на стене, была закреплена большая пробковая доска. Его привычный к деталям взгляд мгновенно уловил то, что отличало её от обычных декоративных элементов. Доска была полностью заполнена, создавая ощущение навязчивой, почти маниакальной работы. Это была не просто доска для заметок, это была сложная, запутанная паутина из фотографий, газетных вырезок, рукописных пометок, карт и красных нитей, соединяющих всё это воедино.
Том невольно, словно притянутый магнитом интереса, отвлёкся от папок с Кукольником, которые Лина, вероятно, собиралась разложить на столе. Что-то в этой доске, в её маниакальной детализации, притягивало его взгляд. Он подошел ближе, забыв о текущем деле, о кофе, о Лине, которая гремела чашками на кухне.
Его взгляд пробежал по вырезанным заголовкам газет и статей. Начертанные маркером даты, имена, стрелки. И в центре, словно сердцевина этого жуткого дерева, крупным шрифтом было выведено:
"РЕЙС-867.
Трагедия семьи бизнесмена."
Именно в этот момент, глядя на эти слова, Том словил логическую цепочку, которая связала доску с их недавним разговором в Венеции. Он вспомнил, как они выбирали подарок для Эли – браслет и феникс. Лина тогда сказала: "Это её цвет, глубокий, спокойный, но с характером", а он, отбросив привычный сарказм, добавил: "Феникс – это про неё. Сколько бы её ни сжигало наше общее безумие, она всегда восстает из пепла". Тогда он понятия не имел, *почему* Лина так цеплялась за этот подарок для Эли. Он знал, что родители Лины погибли в авиакатастрофе много лет назад, это было в её досье – трагический, но закрытый случай. Но теперь, глядя на эту доску, на эти вырезки, на красные нити, тянущиеся к дате катастрофы, он понял. Тот неосознанный комментарий про "слишком хрупко" для Эли, которую "наше безумие сжигает" – он был скорее о Лине. О её собственной боли, о том, что она, как феникс, но отчаянно отказывавшись сгореть дотла. Она не просто не смирилась с официальной версией, она десятилетиями искала правду, тайно, в одиночку. Это было её собственное безумие, её незавершённое дело.
Девушка вернулась из кухни, держа в руках две дымящиеся чашки с крепким кофе. Аромат наполнил комнату, прогоняя остатки ночной прохлады. Она увидела, что Том стоит у доски, но не поняла, насколько далеко зашел его взгляд и мысль. Он не отвернулся, не показал своего удивления или шока, словно это была лишь часть его рутинного осмотра.
— Вот, — сказала она, протягивая ему одну чашку. — Я приготовила нам рабочее место.
Том сделал вид, что только что оторвался от доски, бросив на неё беглый взгляд, который ни о чём не говорил. Он взял чашку, ощущая тепло керамики сквозь пальцы, и поставил её на подставку на большом деревянном столе.
— Отлично, — ответил он, его голос был ровным, без единой фальшивой нотки. — Кукольник, значит. Что у нас нового?
Лина кивнула, взяла свою чашку и сделала глоток, прежде чем приняться за дело. Она начала раскладывать папки, фотографии жертв, карты местности, распечатки перехваченных сообщений, отчёты вскрытия – всё, что удалось собрать после Венеции. Стол быстро превратился в миниатюрный оперативный штаб, где каждый документ был звеном в цепи их расследования.
Том, внимательно слушая её объяснения, время от времени задавал уточняющие вопросы. Его взгляд периодически скользил к доске, но он тщательно контролировал свои реакции, не выдавая себя. Он слушал Лину, как она рассказывала о манере Кукольника, его изощренных способах манипуляции, его способности ускользать из любых ловушек.
— Он не просто убийца, — говорила Лина, указывая на перехваченные, зашифрованные сообщения, которые им удалось дешифровать. — Он дирижер. Каждое его действие просчитано, каждая жертва имеет свою роль в его извращенном спектакле. И каждый раз, когда мы думаем, что поймали его, он оказывается на два шага впереди.
— Потому что у него явно есть сообщники, — закончил Том, изучая карту, на которой были отмечены все известные маршруты отхода Кукольника после каждой операции. — И не просто сообщники, а кто-то очень высокопоставленный. Кто-то, кто может не только сливать ему информацию, но и прикрывать его следы на государственном уровне.
Так они и работали. Долгая ночь растянулась до полуночи. Две чашки кофе опустели, затем были наполнены снова.Лина, с её методичным, аналитическим подходом, выстраивала логические цепочки, проверяя каждую деталь, каждый факт. Том, с его интуицией и способностью видеть неочевидные связи, делал прыжки, предлагал нестандартные версии, подвергая сомнению их собственные предположения. Они препирались, спорили, но каждый раз их совместная работа приносила плоды.
Наконец, когда стрелки часов показывали уже далеко за полночь, Том, склонившись над распечатками перехваченных данных, замер. Его палец завис над одной строкой, где среди, казалось бы, случайного набора символов и чисел, повторялся странный фрагмент. Это был не обычный шифр, а скорее набор протоколов, который выглядел как системный сбой или тестовый прогон.
— Барретт, посмотри сюда, — голос Тома был тих, но в нем прозвучала сталь. Он указал на строку. — Этот блок символов... Я видел нечто подобное. Это не шифр в классическом понимании. Это... контрольный код. Протокол "Лира-7".
Лина мгновенно наклонилась, её аналитический ум зацепился за это название. "Лира-7" – старый, почти легендарный протокол, используемый спецслужбами в 80-х годах для дистанционного саботажа систем. Он был настолько устаревшим, что его сняли с вооружения, но его принцип, основанный на инвертировании стандартных сигналов связи, был почти неуловим для современных систем обнаружения.
— "Лира-7"? Но он же официально выведен из эксплуатации и считается невозможным к использованию из-за отсутствия поддерживающего оборудования, — прошептала Лина.
— Именно, — кивнул Том, его глаза горели. — Но кто-то его использует. Смотри, этот код появляется в данных, перехваченных после каждого крупного удара Кукольника. Это не прямая связь, это... *сигнал подтверждения*. Как спусковой крючок. Каждый раз, когда Кукольник завершает операцию, этот код отправляется. Но кому? И зачем? Он не содержит информации о местонахождении или следующем шаге. Он просто говорит: "Готово. Приступайте к следующей фазе".
Лина провела пальцем по распечатке, её мысли стремительно складывались в единую картину.
— Это не для Кукольника. Это для его прикрытия. Для того, кто убирает следы, кто обеспечивает ему пути отхода. Тот, кто получает этот сигнал, знает, что Кукольник справился, и теперь его очередь. Использование "Лиры-7" означает, что этот человек не только обладает глубокими знаниями старых протоколов, но и имеет доступ к весьма специфическому оборудованию или модифицированным системам. Это высокопоставленный инсайдер, либо бывший сотрудник спецслужб, либо кто-то, кто до сих пор имеет к ним доступ.
Их взгляды встретились. Это была не просто зацепка. Это был целый крюк, который мог вытащить Кукольника на свет, выявив его сообщника, которого они искали так долго. Лина тут же схватила свой спутниковый телефон, набирая номер Дэвида. Звонок прошел не сразу, было уже почти два ночи, но Дэвид, как всегда, был на связи.
— Дэвид, у нас есть зацепка. Каулитц обнаружил аномалию в перехваченных данных, протокол "Лира-7", используемый как сигнал подтверждения для сообщника Кукольника. Это указывает на инсайдера с доступом к устаревшим, но крайне специфическим технологиям… — начала Лина, быстро и четко излагая свои выводы, её голос был полон новой энергии.
На том конце провода послышалось хриплое дыхание Дэвида, затем короткое молчание. Лина слышала легкий шелест бумаг.
— Я понял, — ответил Дэвид, его голос звучал сонно, но в нем уже слышалась полная собранность. — Это то, что мы искали. Отличная работа, вы оба. Отправьте мне все данные. Я подключу команду к анализу, мы попробуем отследить источник сигнала, используя нашу обновленную систему перехвата. Вам двоим… можете отдыхать, выходные. Свяжусь с вами, как только будут новости.
Звонок оборвался. Лина опустила телефон, чувствуя, как с плеч свалился огромный груз. Выходные. Непривычное слово в их лексиконе.
Том потянулся, разминая затекшую шею.
— Ну что ж, Барретт, поздравляю. Мы это сделали. Теперь, если ты не против, я, пожалуй, отваливаюсь. Уж больно долго моя кровать ждет меня с распростертыми объятиями.
— А? Да конечно. –Взгляд ее до последнего документы разглядывал.
— Ты будешь сегодня вечером, у Эли ? — спросила Лина, отрываясь от просмотра и собирая разложенные бумаги.Впервые за долгое время она чувствовала себя настолько уставшей, что даже не могла сформулировать свои мысли четче.
— Да— Том уже направлялся к двери. —Билл, точно не даст , проспать ее день рождения —усмехнулся тот, обуваясь.
Лина кивнула. Она проводила его до двери. Том остановился на пороге, его обычно саркастичное выражение лица было смягчено усталостью.
— Лина, — сказал он, его голос был непривычно мягким, — мы не оставим тебя одну в этом. Ты знаешь, о чём я.
Она подняла на него глаза. В полумраке коридора его силуэт казался менее резким, чем обычно. Она знала, что он имеет в виду. Её незавершенное дело.
— Знаю, — тихо ответила она.
Том лишь слегка кивнул, его взгляд задержался на ней на секунду дольше обычного, затем он развернулся и вышел в темноту. Звук закрывающейся двери эхом отдался в тишине. Лина постояла ещё немного, прислонившись лбом к холодному дереву. Усталость нахлынула на неё с удвоенной силой, как только Том ушел. Она вернулась в гостиную, убрала со стола, но доску так и не тронула, лишь бросила на неё взгляд, полный новой, тихой решимости. Затем, не раздеваясь до конца, рухнула на диван и почти мгновенно провалилась в сон, который был глубоким и без сновидений.
***
Лина проснулась от настойчивого солнечного луча, пробивающегося сквозь плохо задернутые шторы и щекочущего ей ресницы. Её веки неохотно дрогнули, а затем распахнулись. Сначала она не могла понять, что происходит, непривычная легкость в теле и голове, казалась чужой. Её глаза метнулись к часам на стене. Три часа дня. Три часа дня! Она, обычно просыпающаяся с рассветом, если вообще ложилась спать, проспала больше десяти часов. Это было неслыханно.
Ощущение полного, глубокого отдыха было почти незнакомым, но невероятно приятным. Каждый позвонок, казалось, встал на своё место, мышцы расслабились, а разум был более ясным и четким, без привычного фонового шума аналитических задач. Лежа на диване, Лина потянулась, изгибаясь, как кошка, растягивая каждую мышцу. Она почувствовала себя обновленной, словно после долгой перезагрузки. За окном щебетали птицы, воздух был свеж и чист. Выходной. Целый выходной, посвященный дню Эли.Лина поднялась с дивана, чувствуя легкое головокружение от резкой перемены положения. Она прошла в ванную, включила прохладный душ, позволяя струям воды смыть остатки усталости и ночных кошмаров с прошедшей ночи. Когда она вышла, завернувшись в мягкое полотенце, её взгляд упал на себя в зеркале. Обычно строгий взгляд был мягче, а напряжение вокруг глаз немного спало. Сегодня она позволила себе быть не Барретт-оперативником, а просто Линой.
Она открыла шкаф и выбрала легкое платье небесно-голубого цвета – необычный выбор для неё, привыкшей к функциональной, неброской одежде. Но сегодня ей хотелось легкости. Она уложила волосы неаккуратные волны, нанесла легкий макияж, чтобы освежить взгляд.
Затем её взгляд упал на аккуратную коробочку, стоящую на прикроватной тумбочке. Та самая коробочка, перевязанная синей лентой, в которой лежал подарок для Эли – браслет и подвеска-феникс. Лина взяла её в руки, чувствуя приятную тяжесть. Браслет, глубокий синий с золотыми искорками, словно замершее звездное небо. Феникс, тонкой работы, символизировал возрождение. Том был прав – это был идеальный подарок. Символичный и для Эли, и для них обоих. Это был символ надежды на то, что даже после самых разрушительных событий можно восстановиться и сиять по-новому.
Лина улыбнулась. Она чувствовала себя почти взволнованной. Это было непривычно, но приятно. Она всегда старалась не поддаваться эмоциям, но с Эли это было невозможно. Она умела пробиваться сквозь все защитные барьеры, к самому сердцу.
Она достала телефон, чтобы написать подруге короткое сообщение. "С Днем рождения! Скоро буду. У меня есть кое-что особенное для тебя". Ответ пришел мгновенно: "Лина! Я уже думала, вы меня совсем забыли! Приезжайте скорее, жду не дождусь!" Голос Эли, даже в тексте, звучал солнечно и энергично, словно летний ветерок.
Лина вышла из квартиры, запирая дверь за собой. Солнце уже поднялось высоко, окрашивая берлинские улицы в теплые оттенки. День обещал быть погожим, и это было как нельзя кстати. Она поймала такси, назвав адрес Эли. Поездка заняла около двадцати минут, и Лина наслаждалась видом города, неспешно скользящего за окном, словно декорации.
Едва Лина успела позвонить в дверь, как та распахнулась, и на пороге появилась Эли – сияющая от радости, её рыжие волосы рассыпались по плечам. В доме уже ощущался легкий аромат выпечки и свежесваренного кофе.
— Лина! — Эли обняла её крепко, совсем не по-деловому, и Лина невольно расслабилась в её объятиях, отвечая на искреннюю радость. — Я так рада тебя видеть! Проходи! Я уже начала волноваться, что вы застряли где-то в очередном переплете.
— Привет, Эли. И тебя с днём рождения. — Лина засмеялась и протянула ей коробочку с подарком. — Никаких переплетов. Просто хороший сон.
Глаза Эли расширились от предвкушения. Она аккуратно развязала ленту, её пальцы дрожали от волнения, и открыла коробку. Увидев браслет и феникса, она ахнула, прикрыв рот ладонью.
— О боже, Лина! Это… это невероятно! Это самое красивое, что я когда-либо видела! А феникс… — она нежно погладила подвеску, её взгляд наполнился глубоким смыслом.
— Это была идея Тома, — призналась Лина, наблюдая за сияющим лицом Эли. — Он сказал, что феникс — это про тебя. Сколько бы его ни сжигало наше общее безумие, ты всегда восстаешь из пепла и улыбаешься нам, как ни в чем не бывало.
Эли опустила браслет и посмотрела на Лину, на её лице отразилась сложная смесь нежности и понимания.
— Том так сказал? Неужели он способен на такие метафоры? — Она улыбнулась, а затем её взгляд стал серьезнее. — Он прав. Вы оба постоянно приносите в мою жизнь столько… адреналина. Но я знаю, что вы всегда вернётесь. И будете в порядке. Спасибо вам обоим. Это действительно особенный подарок.
Эли тут же надела браслет, и он идеально лег на её запястье, словно был создан специально для неё.Золотые искорки заиграли на солнце, отражаясь в её глазах.
Внутри дом Эли был полон света и тепла. Гостиная, где они оказались, была обставлена с любовью: мягкие диваны с яркими подушками, полки, уставленные книгами и безделушками из путешествий, и большой деревянный стол, на котором уже стояли тарелки с закусками и домашний пирог. Здесь чувствовалась особая атмосфера, отличная от порядка квартиры Лины или стерильности конспиративных помещений. Это было место, где живут, дышат, радуются.
Пока чайник закипал, а Эли доставала из духовки свежеиспеченные кексы, Лина с удовольствием включилась в подготовку. Для неё, привыкшей к четким инструкциям и выполнению задач, это было своего рода терапией. Она аккуратно расставляла тарелки, вилки и бокалы, помогала Эли с нарезкой фруктов, украшала пирог сахарной пудрой. Их разговор лился легко и непринужденно, прерываясь смехом и советами по обустройству небольшой цветочной лавки Эли. Лина рассказывала о Венеции, опуская, конечно, все опасные детали, оставляя только красоту города, его каналы и узкие улочки, таинственные маски и архитектуру. Элла слушала внимательно, изредка задавая восторженные вопросы, и между ними царила та самая искренность, которая всегда возвращала Лину к её человеческой сущности. Она чувствовала, как напряжение, копившееся месяцами, постепенно отступает, уступая место легкости и теплу.
Время летело незаметно. Когда на часах пробило семь вечера, дом наполнился новыми звуками – стуком в дверь и веселым голосом Эли, объявляющей:
— Вот и мальчики!
Лина повернулась к двери, и на пороге появились Том и Билл. Билл нёс в руках большой букет белых роз и подарочную коробку, обернутую в яркую бумагу. Том же, как всегда, ограничился небольшим, но продуманным подарком.
— Элечка, с днём рождения! — Билл обнял именинницу крепко, осторожно целуя в щеку. Его улыбка была широкой и обезоруживающей. — Ты сегодня просто сияешь!
Эли расцвела в его объятиях.
— Билл! Как хорошо, что ты пришёл! Спасибо за цветы! Какие они прекрасные! А как прошла твоя последняя съемка? Париж?
— Ох, Париж был сумасшедшим! — Билл закатил глаза, но с легкой улыбкой. — Снимали новую коллекцию у Лакруа. Вечные задержки, капризы моделей, но в итоге, кажется, получилось что-то стоящее. Главное, что я успел вырваться к тебе!
Он перевел взгляд на Лину.
— Лина! Как рада тебя видеть! Ты тоже сегодня выглядишь просто… отпадно. Этот голубой – твой цвет!
Лина, немного смутившись от такого прямого комплимента, лишь кивнула, благодарно улыбнувшись. Она была не привычна к такой открытой похвале.
— С днём рождения,мышка. — Том протянул ей небольшую, элегантно упакованную коробку. Билл немного стесняясь, передал свой подарок. Это была акварельная картина, на которой был изображён букет полевых цветов – нежных, воздушных, словно живых. Эли пришла в восторг.
— Билл, это потрясающе! Ты же знаешь, как я люблю твои работы!
Стол был накрыт, и они вчетвером сели ужинать. Атмосфера была легкой и праздничной. Эля, как всегда, была душой компании, её смех наполнял комнату. Она рассказывала о своих пациентах о забавных случаях в больнице.
Билл, хоть и был спокойнее, с удовольствием слушал и участвовал в разговорах, делясь новостями из мира искусства и дизайна. Он рассказывал забавные истории со съемок, о причудливых режиссерах и фотографах. Том и Лина, привыкшие к напряженному общению, наслаждались этой редкостью – возможностью просто быть, без анализа угроз и поиска скрытых смыслов.
Лина, уютно устроившись за столом, с удовольствием слушала их беседы. Она чувствовала себя частью этой необычной семьи. Вспомнились её первые встречи с Элей.Том и Билл, будучи близнецами, несмотря на все их различия, всегда были невероятно близки с Элей.Эля с её природной теплотой, буквально вытянула Лину из её мира аналитики и миссий. Они быстро подружились, и с тех пор дни с Элей стали для Лины одним из немногих моментов полного расслабления и искренней радости. Она тогда поняла, что у этих братьев, несмотря на их кажущуюся полярность, есть что-то общее, что притягивало к ним таких разных людей, как она сама.И Эля, с её умением быть маяком тепла и света, была центром этого притяжения. На столе стояли бутылки вина и шампанского. Эли, празднуя, не отказывала себе в удовольствии, и Билл тоже охотно поддерживал её в этом, рассказывая все новые и новые анекдоты из мира высокой моды, порой поддразнивая Тома за его "слишком серьезный" подход к жизни. Только Том, по своей привычке, оставался сосредоточенным, предпочитая минеральную воду.
— Вы хоть меру знаете, ребята? — Том усмехнулся, глядя, как Эля и Билл чокаются бокалами. — Эля, тебе завтра на работу, Билл у тебя, кажется, "срочные дела" в Париже?
— Один день в году можно! — воскликнула Эля, помахивая рукой. — А голова у меня всегда ясная, не волнуйся. Практика, Томми, практика.
Лина, расслабившись в приятной компании и после долгого сна, позволила себе несколько бокалов вина. Сначала это было приятное тепло, потом легкое головокружение, а затем и вовсе ощущение беззаботности, которая давно была ей недоступна. Она смеялась над шутками Билла, слушала истории Эли о её приключениях.
По мере того, как бокалы опустошались и вновь наполнялись, Лина почувствовала, как привычные внутренние барьеры растворяются под воздействием алкоголя. Она всегда держалась с Томом исключительно профессионально, их отношения были натянутой струной, наполненной взаимным уважением и колкостями. Но сейчас, в этой теплой, уютной атмосфере, с лёгким винным туманом в голове, ей захотелось немного выйти за рамки.— Том, — проговорила она, чуть растягивая слова, её взгляд, обычно такой острый, стал мягче и игривее. Она наклонилась к нему, её голубое платье слегка скользнуло по плечу. — Ты знаешь, а ведь ты совсем не такой, каким хочешь казаться. Все эти твои "серьезные" взгляды, "важные" миссии… А под ними, — она легонько ткнула его пальцем в грудь, — скрывается… ну, почти что нормальный человек.
Том, который до этого момента был погружен в беседу с Элей, повернулся к Лине. Его обычная маска непроницаемости дрогнула, а уголок губ дернулся в легкой улыбке. В его глазах, обычно холодных, вспыхнул огонёк интереса. Он слегка прищурился, оценивая её слегка затуманенный взгляд и легкую румянец на щеках.
— Осторожнее, Барретт, — проронил он хриплым, низким голосом, который, как ни странно, вызвал у Лины легкую дрожь. — Можешь ненароком разгадать все мои тайны. И что тогда останется?
— А это мы и выясним, — парировала Лина, её улыбка стала шире. Она наклонилась ещё ближе, так что её волосы почти коснулись его плеча. — Может, там и нет никаких тайн, а сплошная… скука. Или… — она сделала театральную паузу, — ты просто боишься, что кто-то увидит твою настоящую, человеческую сторону?
Билл, заметив их беседу, усмехнулся.
— Ого, Лина! Кажется, вино тебя сегодня особенно вдохновляет! Мой брат не привык к таким… непосредственным проявлениям. Он обычно всех на расстоянии держит.
Том лишь отмахнулся от Билла, не отводя взгляда от Лины. В его глазах читалось явное удовольствие. Это было непривычно, но приятно – чувствовать её внимание, её слегка подвыпивший, но откровенный флирт.В мире, где каждое взаимодействие было просчитанным шагом, эта искренность, даже спровоцированная алкоголем, была как глоток свежего воздуха. Он оценил, как её обычно строгие черты лица смягчились, как в её глазах появился блеск.
— Позволю себе не согласиться, Барретт, — ответил он, его голос был теперь более отчетливым, но с той же бархатистой ноткой. — Моя настоящая, человеческая сторона… она, поверь, мало кому по зубам.
— О, я и не сомневаюсь, — прошептала Лина, её пальцы скользнули по краю его рукава. — Но я всегда любила сложные головоломки.
Том поймал её взгляд, и в этот момент, казалось, весь мир вокруг них замер. Это был не просто флирт, это была искра, пробежавшая между двумя людьми, которые привыкли скрывать свои чувства за броней профессионализма. Он не отстранился, не пресек её попытки, а наоборот, слегка наклонился к ней, сокращая и без того небольшое расстояние. В его глазах читалось не только удовольствие, но и что-то более глубокое – признание, возможно, ответное притяжение, которое они оба старательно игнорировали в обычной жизни.
Они играли в настольные игры, смеялись над старыми шутками, вспоминали детство и юность Тома, когда близнецы были неразлучны. Лина, поначалу сторонний наблюдатель, постепенно вплеталась в их воспоминания, становясь их частью. Она рассказывала о своих путешествиях, о необычных музеях и галереях, которые видела, опуская, конечно, истинные цели этих поездок. Эля делилась забавными историями из жизни, а Том и Билл иногда давали советы, но чаще просто наслаждались её энтузиазмом. В этот день не было места Кукольнику, "Лире-7" или Рейсу-867. Была только Эли, её смех, её тепло и ощущение глубокой, непоколебимой связи между ними. Это была их тихая гавань, их убежище от жестокого мира, в котором они жили.
Лина ловила себя на том, как Том, обычно такой отстраненный, здесь, рядом с ними , становился мягче. Его улыбка была более искренней, шутки – менее язвительными. Она видела, как он внимательно слушает Элю, как его взгляд смягчается, когда он смотрит на неё. Это была другая сторона Каулитца, та, которую редко кто видел. И Лина понимала, что Эля – это та самая точка опоры, которая не даёт Тому окончательно сломаться под давлением их работы.
Иногда их взгляды с Томом встречались через стол, поверх смеющихся лиц Эли и Билла. В этих взглядах не было слов, но было понимание. Понимание того, что их ждет впереди: и Кукольник, и Рейс-867. В одном из таких мимолетных взглядов, когда Эля отвлеклась на что-то, Том едва заметно кивнул Лине, подтверждая своё обещание, данное ночью. Он видел в её глазах ответную решимость. Они были партнёрами не только в миссии, но и в её личной битве. Но сейчас, в этот день, они могли себе позволить забыть о тёмных делах и насладиться моментом. Эли была их напоминанием о том, ради чего они сражаются, ради чего рискуют. Ради такой вот обычной, счастливой жизни, которую они пытались защитить.
Когда солнце окончательно скрылось за горизонтом, окрашивая небо в темно-синие и фиолетовые тона, празднование медленно подошло к концу. Билл первым поднялся, его обычно расслабленное лицо стало чуть более напряженным.
— Эля, это был замечательный вечер, правда. Но… у меня тут срочное дело. Съемка в Париже, пришлось передвинуть, и теперь мне нужно быть на месте к утру. Прости, дорогая. А то мой агент меня просто съест живьем!
Он обнял Элю, затем Лину, и, пожав руку Тому, быстро вышел. Лина заметила, что Том провожал брата необычно пристальным взглядом, словно пытаясь прочесть что-то между строк его слов. В лице Тома на секунду промелькнуло что-то неуловимое, что Лина не успела расшифровать, прежде чем он повернулся к ней.
Лина почувствовала, что эффект от выпитого вина усиливается. Голова стала кружиться чуть сильнее, а смех Эли казался слишком громким. Она поймала себя на том, что пытается налить себе ещё бокал, но Том, словно почувствовав это, мягко перехватил бутылку.
— Думаю, на сегодня достаточно, Барретт. Тебе, кажется, и так хватило. И тебе, Эля, тоже пора бы заканчивать. У хирурга должна быть трезвая голова, как ты сама говорила.
Эли, смеясь, согласилась.
— Ох, ну ладно, капитан. Всегда ты такой правильный. Спасибо вам обоим, что пришли, ребята. Это был лучший день рождения,спустя много лет. — сказала она, её глаза блестели от радости. — Берегите себя, хорошо? И звоните почаще.
— Обязательно, — ответила Лина, обнимая Элю напоследок. Она чувствовала себя уютно и слегка раскованно в объятиях подруги.
Том лишь обнял Элю на прощание. Когда они вышли из уютного дома Берти, во влажную прохладу вечера, Лина почувствовала, как её шаги становятся чуть менее уверенными. Она покачнулась, и Том тут же оказался рядом, поддерживая её за локоть.
— Твою ж мать, Барретт, ты что, решила напиться в стельку? — в его голосе прозвучало не осуждение, а скорее легкое раздражение, смешанное с беспокойством, но в то же время и нескрываемое удовольствие от её раскрепощенности. Он слегка сжал её руку, его прикосновение было неожиданно тёплым и уверенным.
— Я… я просто устала, Каулитц, — пробормотала Лина, пытаясь высвободить руку, но его хватка была крепкой, но нежной. — И… и было так хорошо. Я давно так не отдыхала.
Том не ответил, лишь слегка сжал её локоть, направляя к своей машине, припаркованной неподалеку. Улицы уже зажигали свои фонари, и город медленно погружался в сумерки. Он открыл перед ней пассажирскую дверь, и Лина, немного неуклюже, забралась внутрь.
— Я могу сама вызвать такси, Том, — сказала Лина, её слова были чуть замедленными, но в них слышалась привычная независимость, хотя и слегка притупленная вином. — Не обязательно тебе тратить время. Уверен, у тебя своих дел хватает.
Том лишь фыркнул, обходя машину.
— Нет уж, Барретт. Сегодня я твой личный водитель. И поверь, в данный момент это самое важное моё дело.
Он сел за руль, повернул ключ зажигания. Мягкий гул мотора наполнил салон. В машине они ехали молча, каждый погруженный в свои мысли, но с ощущением глубокого удовлетворения от прошедшего дня. От окна тянуло прохладой, и Лина, прикрыв глаза, чувствовала, как тёплое вино всё ещё разливается по её телу. Городские огни проносились мимо, размываясь в цветные полосы. Она чувствовала себя защищённой, впервые за долгое время. Это странное ощущение, незнакомое и немного пугающее, но невероятно приятное.
— Билл… он так быстро уехал, — пробормотала Лина, её слова были чуть замедленными и нечеткими, словно она говорила сама с собой. — Срочное дело, говоришь? Модель, да? Он такой… другой. Не как ты.
Том лишь усмехнулся.
— Да, Билл – это целая эпопея. Он всегда был таким. Словно живет на другой планете. У него своя жизнь, свои правила. Но он мой брат. . А ты… ты права. Мы с Биллом – две стороны одной монеты. Он – всё, что я не могу себе позволить. А я… я то, что он никогда не сможет понять.
— Знаю, — тихо ответила Лина, приоткрыв глаза и посмотрев на профиль Тома, освещенный огнями проезжающих машин. — Ты… вы с Биллом… вы так непохожи. Но вы семья. Это… это важно. — Она вдруг повернулась к нему, её глаза, расширенные от вина и, возможно, от чего-то ещё, казались особенно яркими. — Знаешь, Том… ты очень хороший. Под всей этой твоей… колючестью.
Том чуть заметно сжал руль. Он знал, что это вино говорит в ней, но слова всё равно коснулись чего-то глубоко внутри. Он позволил себе на секунду расслабить хватку, чувствуя, как непривычная мягкость разливается по его собственному нутру.
— Ты тоже, Барретт, — тихо ответил он, его голос был почти шепотом. — Только не вздумай завтра это помнить. Иначе придется отрицать всё до последнего.
Лина улыбнулась, её веки тяжелели. И, не в силах сопротивляться накатившей дремоте, она откинула голову на подголовник и провалилась в сон. Том бросил на неё быстрый взгляд. Её лицо, обычно такое напряженное, сейчас выглядело безмятежным, почти детским. Он позволил себе на секунду расслабить хватку на руле, чувствуя непривычную нежность. В такие моменты он понимал, почему они оба, и он, и его брат Билл, так дорожат Эли, и почему Лина стала для них частью их маленького, такого необычного круга.Напряжение возвращалось медленно, словно тень, опускающаяся на город. Он припарковался у её дома, заглушил двигатель. Лина не просыпалась. Том осторожно дотронулся до её плеча.
— Барретт. Мы приехали. Она вздрогнула, медленно открывая глаза. Несколько секунд ей потребовалось, чтобы сориентироваться.
— Ох… прости, Каулитц. Я… я уснула.
— Ничего. Бывает, — он помог ей выйти из машины. Лина чувствовала себя немного дезориентированной, но свежий ночной воздух быстро привел её в чувство. Она стояла рядом с ним, опираясь на стену подъезда. Он же успел сигарету достать и прикурить.
— Хороший был день, — сказала Лина, её голос звучал мягче обычного, в нём всё ещё слышались отголоски тепла.
Том лишь кивнул, соглашаясь.
— Да. Иногда даже такие, как мы, заслуживают небольшой передышки. — Он бросил на неё взгляд, и в его глазах Лина увидела ту же решимость, которая только что спала во время празднования. — Но завтра… завтра мы снова к делу. Уверен, Дэвид уже что-то нарыл по нашей зацепке с "Лирой-7". А что касается того другого… — он не закончил фразу, но его взгляд красноречивее слов указал на невидимую, но ощутимую нить, связывающую их с доской в её квартире. — Помни, что мы говорили ночью. Мы найдём правду.
Лина посмотрела на него, и её лицо было расслаблено. Она кивнула, её взгляд был размыт.
— Помню, Каулитц. Я всё помню. И я знаю, что мы справимся.
В глаза ему смотрит задумчиво, а на губах улыбка играет. Парень брови хмурит, не понимая ее мысли в этот момент.
–Баррет ты запуталась в собственной сумке,—Усмехнулся он. Взгляд на сумку в ее руках кинул, в которой она ключи искала. —Завтра ведь вставать рано, иди спи быстрее.
— Слишком хороший день, чтобы заканчивать его в плохом настроении.—проворчала Лина, а затем зевнула, тихо хмыкая.
— Гонишь меня спать, — она оперлась затылком об стену, тихо фыркая. — Хотя самому тоже бы стоило, тоже ведь вставать рано.
— Ну, я по крайней мере могу ходить, — усмехнулся Том, после чего открыл глаза, смотря на неё.
— Ой, бла-бла, — передразнила его девушка, после чего показала язык, и не особо задумывалась о том, что между её лицом и чужим всего на вид сантиметров двадцать. — Расскажи что-нибудь.
— Что?
— Что угодно,—Хотела продлить момент, в квартиру не хотелось заходить, вновь в холод одиночества.
Том вновь усмехнулся, после чего начал что-то говорить, но Лина уже не слушала. Слова пролетали словно мимо ушей, потому что взгляд и мысли были прицеплены к другому, более интересному.
Когда Том уже хотел отстраниться от стены окончательно, чтобы прямо встать, и что-то говорил, Лина лишь слабо улыбнулась и, схватив его за ворот рубашки, притянула к себе обратно, касаясь своими губами его собственных. Том сначала замер и даже, вероятно, хотел отстраниться, что почувствовала Лина, но, видимо сдался, отвечая на поцелуй и положил руки ей на талию, совсем слабо сжимая её, чтобы притянуть поближе.
Сначала, поцелуй выходил неловким и неуверенным. Но видимо алкоголь внутри начал делать свое дело, потому что со временем движения стали более уверенные — Лина приобняла его за шею, зарываясь одной ладонью в его волосы, оказываясь ещё ближе. Парень осторожно, но уверенно, целовал её в губы, и ей казалось, что ещё немного и сердце перестанет биться, а лёгкие — дышать.
В мыслях была полная буря, точно так же, как и в душе. Что-то внутри кричало, что это неправильно, что они коллеги, что она сейчас обманывает сама себя… а с другой… какая разница?
Когда отстранились, пару мгновений все еще его дыхание на лице чувствовала. Дальше смутно помнила, как чужая рука в ее сумке ключи нашла. Как в квартиру попала тоже не знает. В голове лишь обрывок как ее на диван садят и туфли с ног стянули.
Потом на прощание парень что то сказал ей, но ее голова уже коснулась подушки, и того она не слышала. Услышала лишь как дверь входная захлопнулась.Когда за последним гостем захлопнулась дверь и звук мотора машины Тома окончательно растворился в ночной тишине Шёнеберга, дом Эли внезапно стал огромным и пугающе тихим. Тепло, которое Лина, Том и Билл оставили после себя, испарялось с поразительной быстротой, оставляя после себя лишь запах остывшего кофе, аромат засыхающих белых роз Билла и едва уловимый шлейф дорогих духов.
Эля стояла посреди гостиной, глядя на пустые бокалы и тарелки с недоеденным пирогом. Праздничные огни, которые ещё час назад казались весёлыми и уютными, теперь резали глаза своей искусственной яркостью. Она медленно опустилась на диван, на то самое место, где сидела Лина. Браслет на её запястье, подарок Лины, холодил кожу. Стекло в полумраке казалось чёрным, как глубокий омут.
Тоска навалилась внезапно, тяжёлая и душная, как грозовая туча. Это была не та светлая грусть, которая бывает после хорошего вечера, а та самая старая, привычная боль, которую она так старательно прятала за маской жизнерадостного хирурга и заботливой подруги. Весь вечер она улыбалась, смеялась над шутками Билла, сочувственно слушала Лину и поддразнивала Тома, но внутри неё жило ожидание. Напряжённое, болезненное, выматывающее.
Она ждала его.
Каждый раз, когда раздавался звонок в дверь или телефон вибрировал от сообщения, её сердце пропускало удар. Она ненавидела себя за это. Ненавидела свою слабость, свою неспособность вычеркнуть его из жизни, как ненужную страницу из медицинской карты. Он был её личной катастрофой, её незаживающей раной, человеком, который умел одним словом вознести её на небеса и одним жестом швырнуть в самую бездну.
Их история была соткана из противоречий. Он был воплощением всего того, от чего её отец пытался защитить: опасности, непредсказуемости, холодного расчета. И в то же время он был единственным, кто видел её настоящую — не "талантливого врача", а женщину, жаждущую настоящей, необузданной жизни. Она ненавидела его за ложь, за его исчезновения, за тот холод, который иногда веял от него сильнее, чем от берлинской зимы. Но любила… любила так, что это чувство порой казалось физической болезнью.
Эля встала и начала машинально убирать со стола. Звон посуды в тишине казался слишком громким. Она выключила верхний свет, оставив только небольшую лампу в углу. Тени удлинились, заползая в углы комнаты. Она подошла к окну и прижалась лбом к холодному стеклу. Улица была пуста. Фонари отбрасывали желтые круги на мокрый асфальт.
"Он не придет", — подумала она, и эта мысль была одновременно и облегчением, и приговором. — "Конечно, не придет. Он всегда делает то, чего от него меньше всего ждешь. А ждать его в день рождения — это слишком предсказуемо для него".
Прошел час. Эля уже переоделась в безразмерную футболку, с принтом какой то группы, да шорты, смыла макияж, но спать не ложилась. Она сидела на кухне с чашкой остывшего чая, глядя в одну точку. Тишина в доме стала почти осязаемой. И в этот момент, когда она уже окончательно смирилась с одиночеством, раздался звонок.
Тихий. Настойчивый. Тот самый звонок, который она узнала бы из тысячи.
Сердце Эли забилось где-то в горле. Она замерла, боясь пошевелиться, боясь, что это просто игра её воспаленного воображения. Но звонок повторился. Медленно, словно во сне, она подошла к двери. Её руки дрожали, когда она коснулась замка. Она сделала глубокий вдох, пытаясь вернуть себе хотя бы подобие самообладания, и открыла дверь.
На пороге стоял Финн.
Он выглядел так, словно только что сошел с экрана нуарного фильма: темное пальто, поднятый воротник, чуть растрепанные ветром волосы. Его глаза, глубокие и непроницаемые, смотрели на неё с той самой смесью нежности и вызова, которая всегда выбивала почву у неё из-под ног. В руках он держал огромный, невероятно красивый букет ранункулюсов — нежно-розовых, почти белых, с плотными, как у роз, но более хрупкими лепестками. Эти цветы всегда ассоциировались у неё с ним: за их внешней красотой скрывалась сложность и многослойность.
— Ты опоздал, — прошептала Эля, и её голос предательски дрогнул.Она хотела звучать холодно, отстраненно, но в этом единственном слове прорвалась вся её боль, вся тоска этого бесконечного часа ожидания.
Финн не ответил сразу. Он просто смотрел на неё, изучая её лицо, словно пытался запомнить каждую черточку.
— Я знаю, — наконец произнес он. Его голос был низким, с легкой хрипотцой, которая всегда заставляла её сердце биться чаще. — Но я не мог не прийти. С днем рождения, Эля.
Он протянул ей букет. Аромат ранункулюсов — тонкий, свежий, чуть сладковатый — мгновенно заполнил пространство между ними, вытесняя остатки праздничного ужина и ночной сырости.
Эля взяла цветы, их прохладные лепестки коснулись её пальцев. Она посмотрела на Финна, и в её глазах вспыхнуло пламя — смесь гнева, обиды и той самой неистребимой любви, которая была сильнее любого здравого смысла.
— Зачем, Финн? — спросила она, и в её голосе теперь было больше горечи, чем нежности. — Зачем ты это делаешь? Появляешься тогда, когда я почти научилась жить без тебя. Когда я почти убедила себя, что ты — это просто сон. Красивый, но кошмарный сон.
Финн сделал шаг вперед, переступая порог. Он не спрашивал разрешения, он просто вошел, как входил всегда — властно и естественно. Он закрыл за собой дверь, отсекая холодный ночной мир. Теперь они были только вдвоем в полумраке её прихожей.
— Потому что я не сон, Эля, — тихо сказал он, сокращая расстояние между ними. — И ты это знаешь. Можно ненавидеть меня, можно пытаться меня забыть, но ты не можешь стереть то, что между нами есть. Это как хирургический шрам — он может побледнеть, но никогда не исчезнет.
Он протянул руку и осторожно, почти невесомо, коснулся её щеки. Эля хотела отстраниться, хотела закричать на него, выставить вон, но его прикосновение было как разряд тока. Она застыла, глядя в его глаза, в которых сейчас отражался свет единственной лампы из гостиной.
— Ты ненавидишь меня за то, что я не такой, как все — продолжал Финн, его пальцы медленно скользили по её коже, вызывая целую бурю эмоций. — За то, что я приношу в твою жизнь хаос. Но признайся себе, Эля: в этом хаосе ты чувствуешь себя более живой, чем в любой стерильной операционной.
Эля задыхалась. Его близость, запах его парфюма — смесь табака, кожи и чего-то неуловимо лесного — дурманили её сильнее любого вина. Она чувствовала, как её гнев медленно растворяется, сменяясь непреодолимым желанием прижаться к нему, забыть обо всем на свете, кроме этого момента.
— Ты эгоист, Финн, — прошептала она, закрывая глаза. — Ты думаешь только о том, чего хочешь ты. А ты когда-нибудь задумывался о том, что чувствую я? О том, каково мне ждать тебя, не зная, жив ты или нет? Каково мне видеть тебя и знать, что завтра ты снова исчезнешь?
— Я задумываюсь об этом каждую секунду, когда меня нет рядом, — Финн наклонился к ней, так что его дыхание коснулось её губ. — Но я здесь. Сейчас. С тобой. И я принес тебе ранункулюсы, потому что они такие же, как ты — прекрасные, сложные и… непокорные.
Эля открыла глаза. Гнев в ней окончательно угас, оставив место лишь бесконечной усталости и любви, которая была сильнее её самой. Она прижала букет к груди, чувствуя, как нежные лепестки сминаются под её пальцами.
— Я ненавижу тебя, Финн, — сказала она, но в её словах не было правды.
— Я знаю, — ответил он, и в его голосе послышалась легкая, победная улыбка. — Именно поэтому ты всё ещё меня не выпнула за дверь.
Он обнял её, и Эля наконец позволила себе расслабиться. Она уткнулась лицом в его пальто, вдыхая его запах, чувствуя силу его рук. В этот момент мир за пределами её дома перестал существовать. Не было ни Тома с его подозрениями, ни Лины с её тайнами, ни Билла с его блестящим миром. Были только они — двое людей, связанных невидимыми, но неразрывными нитями, запутавшиеся в паутине собственной любви и ненависти. Он остановился посреди комнаты, которая всё еще хранила следы праздника. Пустой бокал Лины на столике казался немым упреком.
— Ты бросил меня тогда, исчез ведь просто — вдруг спросила она,щекой к его груди прижимаясь.
— Мы ведь… всё было по-настоящему. А потом ты просто не пришел. Ни звонка, ни записки. Я думала, ты сорвался. Я искала тебя по всем притонам города, я обзванивала морги, Финн!
Финн замер. Его плечи под курткой напряглись. Он не мог сказать ей правду. Он не мог сказать, что её отец нашел его.
*Холодный кабинет в загородном доме. Отец Эли, полковник в отставке, смотрит на Финна как на насекомое, которое случайно забрело на его стерильный ковер.*
*
— Ты – мусор, — спокойно говорит отец. — Наркоман, вор, тень из подворотни. Моя дочь сбежала от меня, но она всё еще моя кровь. У неё блестящее будущее. А у тебя — только передозировка в грязном подъезде. Если ты не исчезнешь из её жизни сегодня же, я сделаю так, что её медицинскую лицензию аннулируют. Я уничтожу больницу, где она работает. Я превращу её жизнь в ад, и виноват в этом будешь ты. Хочешь спасти её? Уходи.*
Финн тогда ушел. Он знал, на что способен этот старик. Он любил Элю настолько сильно, что предпочел стать в её глазах предателем, лишь бы не дать отцу разрушить её мечту, её единственную свободу — медицину.
Но Эля этого не знала.
— Так нужно было, было необходимо уйти, Эль, — сказал он, голову опустил, носом в ее макушку уткнулся. Его лицо было непроницаемым. — Но почему ты ждала меня, я ведь не подхожу для праздников и семейных ужинов. Ты же сама врач, ты видишь диагноз. Я — ходячая катастрофа.
— Перестань! — Девушка от его груди отстранилась, шаг назад сделала. — Перестань прикрываться своим прошлым! Почему ты продолжаешь играть в эту игру, даешь привязаться, а потом снова уйдешь?
Финн подошел к ней вплотную. От него пахло холодным дождем, сигаретами и чем-то неуловимо родным. Он протянул руку и осторожно, едва касаясь, провел по её щеке.
— Потому что я боюсь, — прошептал он. — Боюсь, что если я останусь, я вытяну из тебя весь свет. Твой отец… он всегда говорил, что ты должна быть безупречной. А со мной ты никогда такой не будешь.
— Я сбежала от него, Финн! — закричала она, и одинокая слеза скатилась по щеке. — Я сбежала, чтобы быть собой! С ошибками, с болью, с тобой! Мне не нужна безупречность, мне нужен был ты!
Финн притянул её к себе, и Эля уткнулась лицом в его куртку, разрыдавшись в голос. В этих объятиях была вся их боль, вся ложь и всё то, что они не могли выразить словами. Она ненавидела его за трусость, за то, что он позволил ей страдать эти месяцы. Но любовь, эта упрямая, иррациональная сила, была громче ненависти.
— Прости меня, — шептал он в её волосы. — Прости, что я такой слабый.
Они простояли так долго. Тишина квартиры больше не была гулкой — она была наполнена их общим дыханием.
— Ты останешься? — спросила Эля, отстраняясь и вытирая слезы. — Хотя бы сегодня.
Финн посмотрел на окно. Там, в ночи, бродили тени его прошлого и угрозы её отца. Но глядя на Элю, на её заплаканные глаза и решительно сжатые губы, он понял, что больше не может бежать.
— Останусь, — ответил он.
Эля начала расставлять ранункулюсы в вазу. Цветы, подаренные Финном, стояли рядом с подарками Тома и Лины. Это было странное соседство — как и вся её жизнь теперь. Она знала, что впереди будет много вопросов. Лина рано или поздно узнает, что её брат находится здесь, и насколько глубокую роль он сыграл в ее жизни. А отец рано или поздно поймет, что его угрозы не сработали.
Но сейчас, глядя на Финна, который сидел на её диване и впервые за долгое время выглядел почти спокойным, Эля чувствовала странную уверенность. Она была хирургом. Она знала, что иногда, чтобы спасти орган, нужно сделать глубокий, болезненный разрез.
Их отношения были этим разрезом.
— Почему ранункулюсы? — снова спросила она, садясь рядом с ним.
Финн слабо улыбнулся, взяв её за руку.
— В одной старой легенде говорится, что это — звезды, превращенные в цветы, чтобы они могли быть ближе к людям. Ты для меня — та самая звезда, Эль. Даже когда я был в полной темноте, я видел твой свет.
Эля положила голову ему на плечо.
Тоска и грусть, терзавшие её час назад, отступили, оставив место тревожному, но сладкому предвкушению. Она знала, что Финн что-то скрывает о её отце — она чувствовала это по тому, как он вздрагивал при упоминании его имени.
Но сейчас думать об этом совсем не хотелось. Сегодня были только они, аромат ранункулюсов и хрупкий мир, который они построили на обломках двух разрушенных.