Глава 2: Угли и отголоски

Глава 2 — Угли и отголоски Пламя ревело, точно океаны в небесах. Я стоял на вершине разрушенного зиккурата в окружении мраморных исполинов, крошащихся в огне. Надо мной с криком проносились драконы — сотни крылатых титанов, чьи тени затмевали целые городские кварталы. Их чешуя мерцала неестественными цветами: расплавленным золотом, глубоким обсидианом, бледным изумрудом и болезненно-розовым цветом сырой плоти. Они купали город в огне — широкие бульвары и прибрежные храмы, рыночные площади и башни из камня, подобного стеклу, — всё плавилось в этом шторме. Люди бежали. Они кричали на непонятном мне языке, их кожа покрывалась волдырями прямо у меня на глазах. Некоторые пытались дать отпор копьями и болтами, но что значит железо против драконов? Я посмотрел вниз. Мои руки были в крови — не моей. На мне была черная броня, гладкая и сияющая, покрытая красными глифами, которые пульсировали, словно угли. Что-то древнее, не совсем похожее на сталь. Я попытался заговорить, но из горла не вырвалось ни звука. Затем я проснулся. ***** Пот покрывал мою кожу. Простыни сбились в узлы. Бледный рассвет прокрадывался сквозь узкие двойные окна моей опочивальни. Я медленно сел, всё еще наполовину погруженный в этот пылающий сон. Это был уже третий «драконий сон» за два месяца. Этот… если образы что-то значили, то это наверняка была Валирия времен Пряных войн. Я помнил, как читал об этом в трактате мейстера об экспансии Фригольда. Один из немногих случаев, когда владыки драконов напрямую столкнулись с ройнарами до исхода Нимерии. Забытая война для большинства. Но не для меня. Образы выжжены в памяти слишком четко. Они кажутся такими реальными. Эти сны отличались от воспоминаний. Это была не Земля и не Вестерос в привычном понимании. Они казались многослойными, пропитанными метафорами и смыслами. Я не знал, были ли они пророческими или просто отголосками «крови дракона», просачивающимися в мое сознание. Возможно, и то, и другое. Тихий звук заставил меня вздрогнуть — шорох по холодному каменному полу. Я повернул голову. Там, у очага, сидел белый силуэт. Маленький. Неподвижный. Он наблюдал за мной. — Призрак, — прошептал я. Волчонок медленно моргнул. Его глаза были красными, как угли, в них горел тихий разум, который нервировал не одного конюха. Он стал крупнее, рос быстро. Тихий, как снег. В том, как он смотрел на меня, было что-то сверхъестественное — нет, не просто сверхъестественное. Знакомое. Словно узнавание. Призрак не просто видел меня; он понимал меня, отражал что-то, скрытое глубоко под кожей и костями. Я опустился перед ним на колени, и когда он уткнулся холодным носом в мою ладонь, по мне пробежала дрожь. Не от страха, а от осознания связи. Я чувствовал нечто большее, чем просто тепло — это было присутствие. Осознанность. Словно стоишь перед зеркалом, которое отражает не лицо, а душу. Варгование — такое странное чувство… но боги, я обожаю магию. Я подумал о старых историях — тех, что Лювин отвергал, а Первые Люди нашептывали долгими ночами. Варги. Оборотни. Кровь волка в крови человека. В легендах их боялись и почитали. И вот я здесь, смотрю в глаза, которые знают меня, и гадаю, насколько сильно размыта эта грань. Если бы я смог овладеть этой связью… если бы я мог видеть глазами Призрака, чувствовать то, что чувствует он, охотиться, когда охотится он… Перспективы были колоссальными. Разведка. Связь. Даже битва. Одно только преимущество на поле боя — глаза, которые никогда не моргают, которым не нужен свет или язык. А на далеком Севере, за Стеной, это могло стать разницей между жизнью и смертью. Но дело было не только в пользе. Я вспомнил старые предания о Кровавом Вороне — старом рыцаре-чародее, который когда-то занимал Железный Трон в качестве Десницы, который исчез за Стеной и шептал в умы людей через воронов и деревья. Но не мне — годы попыток, и никакого контакта. Говорили, у него была тысяча глаз и один, что он видел сквозь чардрева и грезил в корнях и снегах. Если хотя бы половина этих сказок правда, то, возможно, этот путь не закрыт и для меня. Если он смог это сделать — если он связал разум и зверя, корень и кровь с пульсом живого мира — то почему не я? Я чертовски хотел творить магию! А не просто пассивно получать драконьи сны, которые случались всё чаще. Мне не нужна была тысяча глаз. Хватило бы и нескольких. Призрака и пары воронов. Глаз волка, охотника, выжившего. Глаз в небе, которые смотрят туда, куда не могут мои, видят за холмами и через реки. Север был глубоким, темным и бескрайним. Если бы я смог обуздать то, что пробуждалось между нами… Я пробовал и раньше. Когда я был моложе, я втайне читал старые истории. Я шептался с деревьями в богороще, всматривался в глаза воронов, пока зрение не затуманивалось. Я закрывал глаза и пытался почувствовать что-то за пределами себя — какой-то великий поток мысли или присутствия. Ничего не происходило. До этого момента. Может быть, мне нужен был Призрак. Может быть, он и был тем недостающим ключом. Это было не просто животное. Лютоволк был иным — древнее, ближе к старым богам, чем любая гончая или сокол. Связь между Старком и его лютоволком была священной. И каждый Старк, у которого он был… со временем чувствовал это. Робб иногда разговаривал во сне низким, странным голосом, а Серый Ветер скулил, будто слышал что-то, доступное только им двоим. Даже маленький Бран иногда рассказывал о снах, в которых он бегал на четырех лапах. Мы все менялись, постепенно. И теперь менялся я. Эта мысль не покидала меня, пока я одевался. Она — и жар огня в моих жилах. Это было не просто практично. Это ощущалось как истина, которую я всегда знал, задолго до того, как Джон Сноу возродился в этом мире. Шепот в крови. Привязь между душами. Я не просто хотел исследовать этот путь — мне это было необходимо. — Ты ведь не просто щенок, верно? — пробормотал я. Призрак лишь моргнул и прижался ближе. Мы оставались так долгое время. Тишина. Связь. Словно два сердца бились в одном ритме. Наконец я медленно встал. Огонь в моем сне мог быть древним, но огонь в моей крови был очень даже живым. Я почесал его за ухом, нашептывая всякую ласковую чепуху. Призрак был тем утешением, в котором, как я и не подозревал, я нуждался. Одеваясь, я размышлял о последних двух месяцах. На Юге всё двигалось медленно. Робб, Бран и я сами поехали на казнь дезертира Ночного Дозора, и я сразу узнал этого человека. Уилл, один из трех разведчиков, которых Уэймар Ройс увел в лес. Когда лорд Старк надавил на него, приставив холодную сталь к горлу под хмурым взглядом сира Родрика, тот выложил всё. Я вмешался. Я не мог сдержаться. Когда он начал описывать холод, тишину и то, как глаза Иного сияли, словно голубые солнца, я шагнул вперед и сам задал вопросы. Лорд Старк нахмурился, но не остановил меня. Уилл рассказал, как Уэймар Ройс стоял гордо с обнаженным мечом, когда Иной приблизился, и как клинок разлетелся, словно стекло, от одного прикосновения. Он говорил о других существах на деревьях, наблюдавших бледными, нечеловеческими лицами, и о том, как они двигались — подобно дыму или теням на льду. Нед слушал, серьезный и непоколебимый, но я видел это — что-то промелькнуло в его глазах. Сомнение. Не в самом рассказе, а в том, что с этим делать. Никто не произнес слово «правда», но эта возможность повисла в воздухе, как пар от дыхания морозным утром. Никто не верил. Но я видел, как сжались руки Лювина. Как сир Родрик нахмурился сильнее обычного. Вслух они всё отрицали, но я посадил зерно. Оно прорастет. Рано или поздно. ***** Она стояла в коридоре, словно статуя, высеченная из горечи. Взгляд Кейтилин Старк был холодным и бледным, как иней. Руки были аккуратно сложены на талии, пальцы крепко впивались в ткань платья. Позади неё солнечный свет сочился сквозь высокое окно, отбрасывая длинную тень на каменный пол. Это могло бы выглядеть поэтично, если бы не ощущалось как лезвие у горла. Она была красива — неоспоримо — но это была красота, наделенная весом. Женщина, чей облик закалили пятеро детей и северные зимы. Широкие бедра, полная талия под складками тяжелого платья; её фигура была зрелой, но статной. Пышная грудь, хоть и была скромно скрыта, туго натягивала расшитую ткань. Она двигалась со спокойной властностью человека, привыкшего, что его слушают и ему подчиняются. Её волосы были глубокого темно-рыжего цвета. Они обрамляли лицо каскадом кос и локонов, уложенных в строгом соответствии с южной модой Талли. При правильном освещении они мерцали, как пламя, — и этим утром казалось, что они тлеют. Нед — счастливчик… Однако в её глазах не было тепла для меня. Они напоминали отполированные речные камни: сине-серые, твердые от осуждения. Сейчас они скользнули по мне: от застежки на воротнике — стальной волчьей головы, отлитой в моей собственной кузне, — до моих рук, мозолистых и испачканных чернилами после работы с отчетами и чертежами. Я больше не был просто мальчишкой. Не просто бастардом. И это тревожило её сильнее, чем я мог предположить. — Сноу, — произнесла она, и это имя отозвалось кислым привкусом у неё во рту. Я это заметил. — Леди Старк, — ровно ответил я. Мы простояли так на мгновение дольше, чем следовало. Её голос звучал гладко, но напряженно: — Ваш секретарь ищет вас. Он сказал, это срочно. — Благодарю вас, — сказал я. — Не заставляйте его ждать. С этими словами она развернулась на каблуках и исчезла в конце коридора под шелест юбок о камень. Я не ненавидел её. Но я больше не мог позволить себе заботиться о том, что она обо мне думает. ***** Зимний городок ожил. Там, где когда-то ютилась лишь россыпь деревянных хижин и древних камней в тени стен Винтерфелла, теперь кишели люди. Широкие проспекты из утрамбованной земли, которую постепенно заменяли камнем, петляли между добротными длинными домами, а из сотен труб вился дым. Бегали дети, лаяли собаки, и кузнецы пели под перестук молота и наковальни. Знамена развевались над складами и гильдейскими залами — теперь серый лютоволк Старков парил не только над ними. Городок напирал на стены Винтерфелла, как волна на волнорез. Целые улицы были расширены и вымощены плоскими речными камнями со множества бродов Белого Ножа. Прежние разрозненные лачуги уступили место рядам домов, мастерских и питейных заведений, каждое из которых боролось за место и внимание. Почерневшие от сажи дымоходы взмывали в холодный воздух, словно мачты кораблей в переполненной гавани, а аромат свежего хлеба смешивался с запахом дыма, смолы и навоза. Рыбачки зазывали покупателей к затененным прилавкам с утренним уловом, их корзины были полны речной форели и крабов. Разносчики сновали между палатками с ведрами похлебки для рабочих, а собаки обнюхивали отбросы в сточных канавах, всё еще подернутых инеем. Торговцы начали использовать вощеную бумагу вместо тряпичных оберток, а заморские пряности — корицу, перец, даже шафран — можно было найти, если знать, где искать. Здесь появились деньги. И не просто монета, а амбиции. Юноши из Волчьего леса, Барроутона и даже Белой Гавани стекались сюда, чтобы стать подмастерьями у кузнецов и пивоваров. С ними приходили и торговцы, а с ними и сплетни: о драконах за морем, о войне в Мире и о короле, который наконец-то медленно движется на север. Аррен встретил меня у площадки новой вискикурни. Это был невысокий человек, лысый, как яйцо, с крепкими руками и умными глазами. Его сапоги были в глине и золе. — Ты пропустил первую заливку, — сказал он, ухмыляясь. — До сих пор воняет вареной мочой. — Это только пока не выстоится. Дай ему годик в дубе — и ты заплачешь от радости. Вискикурня представляла собой просторное здание из дерева и камня. Внутри на солнце поблескивали медные перегонные кубы, а змеевики труб свисали с деревянных стропил, точно внутренности. — Заторный чан уже наполняли дважды, — Аррен похлопал по деревянной бочке, как ребенка. — Через несколько дней у нас будет достаточно, чтобы разливать по бутылкам. — И как думаешь, сколько бутылка выручит в Королевской Гавани? Он осклабился: — Золотой дракон за хороший бочонок. Больше, если южане распробуют вкус «северного огня». А корабли могут перевозить десятки бочек. Сотни. — Значит, это станет новой пушной торговлей Севера. — Лучше. Блох меньше. Мы рассмеялись, и я прислонился к дверному косяку, наблюдая, как первые рабочие заходят внутрь с мешками солода и дровами. Ветер доносил запах дрожжей и дыма. Виски. Одно это слово вызывало и скепсис, и восторг у старых лордов. Сам напиток не был в новинку — всегда существовала грубая ячменная сивуха и резкое северное пойло, — но это было нечто иное. Это было ремесло, очистка, наука. Мы внедряли новый процесс. Я долгими часами корпел над текстами из Цитадели, обрывками записей старых ройнарских торговцев и волантийских алхимиков, даже над одним сомнительным пентошийским журналом об очистке спирта. Я смотрел, что вообще возможно, пытаясь вспомнить схемы и статьи из Википедии в своей прошлой жизни. То, что мы имели сейчас, представляло собой медный перегонный куб с витым конденсатором, который охлаждался проточной родниковой водой в каменной траншее, вырытой нами самими. Установка сияла, как полированная бронза, пузатый куб улавливал и очищал каждую каплю прозрачного спирта. Дрова кормили топку внизу, а сусло бродило в огромных дубовых чанах — теплое, резкое, подпитываемое дрожжами. Первый прогон всегда был грубым, с излишком примесей, но вторая и третья перегонка? Чистый. Пламенный. Истинный спирт. Мне он был не по вкусу, но лорды были в восторге. После перегонки жидкость отправлялась на выдержку в дубовые бочки, сделанные из древесины старых рощ к западу от Барроутона; дерево слегка обжигали, чтобы открыть поры. Бочки стояли в подземных сводах — прохладных, защищенных от резких перемен северной погоды. Там, в течение сезонов, острые углы спирта смягчались, впитывая нотки дерева, дыма и времени. — Со временем, — говорил я Аррену, — мы будем доводить его до почти чистого спирта. Это будет не только для питья. Представь себе медицину: настоящие антисептики, настойки, бальзамы. Полевое средство, которое чище всего того, что могут сварить мейстеры. Он моргал, глядя на меня так, будто я заговорил на языке И-Ти. «Антисептик?» — слышал я его бормотание, но потом он просто кивал, расплываясь в своей хитрой улыбке пивовара. — «И, может, даже огонь разжечь одной каплей». Да. И это тоже. Северный огонь. Для исцеления. Для войны. Для золота. Мне нравилось золото, может быть, даже слишком. Это предприятие — торговля виски — было моим. Не Старков, не Винтерфелла. В то время как «Блэкуоркс» и литейные цеха принадлежали дому, будучи связаны именем и наследием, вискикурня была зарегистрирована на мое имя, на земле, выделенной за пределами юрисдикции самого замка. Личное владение. Мой риск, мое золото и, вскоре, моя прибыль. На Севере это что-то да значило — здесь имена высекались не только в камне, но и в том, что ты построил и сумел сохранить. С виски я мог финансировать проекты, не спрашивая разрешения. Я мог нанимать людей, заводить торговые связи и обладать той тихой независимостью, о которой большинство бастардов могут только мечтать. Ветер доносил запах дрожжей и дыма. С улицы внизу донесся взрыв хриплого смеха. Я обернулся. Там был он. Теон Грейджой важно вышагивал из борделя с девицей под каждой рукой, в полурасстегнутом колете, с глазами, полными вина и гордости. Его пояс висел набок, и он выглядел довольным собой, как петух после бури. — Джон! — крикнул он, махая рукой. — Не говори отцу, ладно? Я просто инспектировал фундамент. — Её добродетели? Он разразился хохотом; одна из девушек закатила глаза и юркнула внутрь. Он окинул взглядом вискикурню позади меня и присвистнул, увидев сотню медных чанов внутри. — Ты что, планируешь утопить всё южное дворянство? — Просто согреть их животы. И наполнить наши сундуки. Он хлопнул меня по спине: — Ну, за это и выпьем. Помоги нам боги, если ты когда-нибудь женишься — бедняжка до конца дней будет просыпаться под запах зерна и вареного ячменя. Я слабо улыбнулся, но мысли мои были уже далеко. Стройка, графики отгрузок, следующая пробная партия ячменя из Рва Кейлин… Смех Теона затих за спиной, когда я взглянул на юг, на холмы за стенами городка. — Королевская кавалькада близко. Последнее, что я слышал — они у замка Сервинов. Совсем рядом. Лицо Теона на мгновение напряглось. — Самое время. Север ждал этого месяцами. Говорят, свита короля больше, чем кто-либо ожидал: рыцари, лорды, даже южные наемники. Это может принести неприятности. — Неприятности всегда рядом, — пожал я плечами. Он покачал головой, подходя ближе. — Тебе нужна женщина, Джон. Это бы тебя остепенило — дало бы повод думать о чем-то, кроме гроссбухов и законов. Я сухо рассмеялся: — Женщины, о которых ты говоришь, приносят много даров, Теон. Болезни — самый частый из них. Он усмехнулся: — Ты неисправим. Мы замолчали, глядя на далекие струйки дыма из труб Зимнего городка; сердцебиение Севера становилось всё громче с каждым шагом королевской свиты к нам. Теон Грейджой. Друг, если его можно так назвать. Мы знали друг друга достаточно долго — выросли в одних залах, пересекались в битвах и на пирах. Но между нами всегда была дистанция, черта, проведенная тенями и молчанием. Робб доверяет ему. Он ближе с ним, чем я когда-либо был. Теон скор на шутку, на улыбку, ему легко в компании. Но я вижу, что скрывается за этим — беспокойство, мерцание чего-то неустойчивого в глазах. Жажда причастности или, может быть, просто бегства. Я не доверяю ему. Не до конца. Не так, как я доверяю Призраку или Серену, хранящему мои деньги. Теон хочет «свои». Я вижу это в том, как он держится — наполовину мальчишка, пытающийся казаться мужчиной, наполовину мужчина, всё еще ищущий дом. Эта жажда стоит за его бахвальством, за его слишком громким смехом в людных залах, словно он пытается убедить самого себя не меньше, чем остальных. Он зажат между двумя мирами. Рожденный Грейджоем, воспитанный Старком, разрывающийся между холодным железом моря и твердым камнем Винтерфелла. Его отец, Бейлон, никогда по-настоящему не принимал его как сына. Теон жаждет чего-то большего — хоть какой-то крупицы одобрения, которая могла бы заполнить пустоту, оставленную холодным взглядом отца. Эта тоска… опасная вещь. Она сделала его уязвимым, заставила путь предательства казаться единственным способом обрести ту самую причастность, которой он так отчаянно ищет. Но это не было неизбежным. Предательство — это не тень, нависающая над судьбой человека, это выбор. Теон выбрал предать нас, да. Но, возможно, он сделал это потому, что никто никогда не давал ему настоящего шанса быть верным. Возможно, если бы он чувствовал, что ему здесь действительно рады… Я не оправдываю то, что он совершил, и мне всегда тяжело держать его рядом, зная, что может случиться, но, может быть, только может быть… Теон мог бы пригодиться для моих планов. ***** Робб ждал во дворе, одетый для тренировки. На его плечах поблескивала сталь — еще не лордские латы, но уже нечто большее, чем простая бригандина, которую он носил в прошлом году. Его новая перевязь для меча была выкрашена в серый цвет Старков, а на эфесе длинного меча красовался знак лютоволка из серебра — маленькие предметы роскоши, которые становились для нас всё привычнее. Рядом с ним стоял маленький пушистый комок; хвост подрагивал, морда была мокрой от свежего снега. Он стал еще крупнее. Робб всегда был мне самым настоящим братом. Он никогда не называл меня Сноу, если только мы не шутили. Никогда не напоминал мне о моем месте. Если уж на то пошло, он забывал о нем чаще, чем я. Когда мы были мальчишками, он делился всем. Своей едой, своими мечтами, своими синяками. Мы вместе истекали кровью на тренировочном дворе, крали пироги из кухни и подначивали друг друга забираться на самые высокие шпили в темноте. Когда он плакал той ночью, когда мать отругала его за то, что он назвал меня братом при её родне, я понял, что он говорил это искренне. Мы учились сражаться бок о бок. Смеялись, когда впервые увидели купающихся деревенских девчонок, и бежали, пока легкие не начинали гореть. Он всегда был смельчаком. Я — тихим наблюдателем. Но это работало. Словно два скрещенных клинка, ни один из которых не тупил другой. — Ты опоздал, — сказал Робб, ухмыляясь. — А ты рано, — парировал я. Мы обменялись крепким рукопожатием, сцепив предплечья — надежно и тепло. Холод никогда не касался нас в такие моменты — не тогда, когда мы стояли вместе. — Я думал, ты снова исчез в «Блэкуоркс», — сказал Робб, отступая на шаг. — Или зарылся в свои бочки с «северным огнем»! — Это виски, — поправил я. Интересно, назовут ли они его так хоть когда-нибудь… — И я не пью продукт! Эти бочки могут оказаться единственным, что удержит Винтерфелл на плаву этой зимой. — И пьяным. — И это тоже. Он рассмеялся, жестом приглашая меня к крытому проходу, где обычно собирались оруженосцы. Рядом потрескивал огонь, в который подбрасывали сухую ель и дуб. Воздух пах чем-то почти сладким. На мгновение мы замерли в тишине, наблюдая за двором. Бран снова брал уроки стрельбы из лука, его стойка была слишком узкой. Арья, храни её боги, подражала взмахам меча конюха, используя палку и яростно игнорируя крики наставницы по шитью. Я почувствовал странный укол в груди — не совсем ностальгию, и не совсем страх. — Завтра они все будут здесь, — тихо сказал Робб. — Да. Король Роберт. Королева. Половина двора. Ему не нужно было говорить больше. Сама эта мысль была масштабной. И опасной. Робб переступил с ноги на ногу. — Помнишь, как мы бегали наперегонки по западной стене босиком, даже зимой? — Ты всегда меня побеждал. — Ты позволял мне выигрывать. Я улыбнулся. Он помнил. — Но сейчас это не игра, — сказал он. — Отец попросил меня стоять рядом с ним, когда прибудет король. Говорить с южными рыцарями. Принимать принца. Я взглянул на него. — У тебя всё получится, Робб, нет нужды нервничать. Он пожал плечами, и это движение показалось странно скованным в плечах. — Я не уверен, что хочу этого. По крайней мере, не так. Королева — Ланнистер. Все говорят, что она будет высматривать признаки слабости. А мальчик, Джоффри… от торговцев ходят слухи. Гордый и жестокий. — Просто будь вежлив и прояви немного почтения, потешь их гордыню, и ничего не случится. Он повернулся ко мне. — Ты говоришь так, будто ты не один из нас. Будто ты уже наблюдаешь из теней. — А разве нет? Робб нахмурился. Он пытался что-то сказать — осторожно, может быть, даже по-доброму, но в его словах чувствовалась сталь. — Ты что-то построил, — сказал он. — Эта… торговля, твои рабочие, твои счета. «Блэкуоркс», виски, даже эти чертовы новые голубятни. Ты больше не просто Джон Сноу. Ты важный человек, отец хочет, чтобы ты был там завтра, после Брана или Рикона, если мать заставит его посидеть смирно хоть немного. — Черт возьми, мне правда обязательно? Ты можешь называть меня братом, но южане куда более щепетильны, когда дело касается бастардов. Он не стал отрицать. — Мать тоже будет в ярости, но такова воля отца. — Ты — тот, на кого они будут смотреть, когда придет время, Робб. Я не пытаюсь ничего отнять. Я просто хочу построить что-то свое. — Я знаю это, — быстро сказал он. — Правда, знаю. Я просто… Он отвел взгляд. Серый Ветер фыркнул и прижался головой к его бедру. — Я не хочу, чтобы мы отдалялись друг от друга. Мы братья. — Насколько это возможно. — Нет, — его голос теперь звучал твердо. — Именно так. И не меньше. Я посмотрел на него, по-настоящему. На молодого человека, которым он становился. На отголосок лица нашего отца, проступающий в нем даже сквозь черты Талли; тяжесть лидерства уже начинала ложиться на его плечи. — Робб, — сказал я. — Что бы ни случилось, я с тобой. Всегда. Но мы оба знаем, что мир не будет относиться к нам одинаково. Он медленно кивнул. — Должен бы. — Но не будет, пока я его не заставлю. Просто подожди, кузен, просто подожди, и мы изменим этот мир вместе. Он выдохнул через нос. — Когда я стану лордом Винтерфелла… — Если, — это была наша маленькая шутка о том, что я его узурпирую. Кейтилин она не очень нравилась. — Когда, — сказал он более твердо, с искрами веселья в глазах. — Когда я стану им, я найду для тебя место. Настоящее. Не просто «стюард спиртов» или «мастер чернил». Ров Кейлин или, может быть, лорд «Блэкуоркс», если тебе нравится, как это звучит. Я покачал головой, улыбаясь. — «Лорд Стали». Звучит неплохо. Мы снова стояли в тишине, братья, рожденные с разными судьбами. С башни воронятника с карканьем вылетел ворон. Я увидел по его лицу, что у него появилась идея, наверняка глупая… — У тебя снова такое лицо, что ты задумал? — спросил я. — О, ничего такого, чего бы ты не одобрил. — Ты идиот, ты в курсе? — Я никогда не узнаю, чем заслужил такого верного брата, но Робб продолжал удивлять меня каждый день. — А королева? — спросил я полушутя. Он замялся. — Постараюсь не смотреть на неё слишком долго. Мы рассмеялись. Но за этим смехом я чувствовал правду. Игра уже затягивала нас. Он мой брат. И я буду стоять в одном ряду с ним. Пока игра не поглотит нас обоих.