Глава 9: Тени в снегу

Глава 9 — Тени в снегу Мир был белым и неподвижным. Снег мягко ложился на меня, цепляясь за мех плаща, припорошив спину Призрака, словно пепел. Волк лежал, полуобернувшись вокруг меня, его дыхание поднималось в холодном утреннем воздухе слабым султаном пара. Я не чувствовал пальцев. Глаза болели. Когда я шевельнулся, что-то треснуло — под носом запеклась корка льда и крови, замерзшей там за ночь. Я медленно сел, простонав. Позади стояло чардрево, древнее и застывшее, наблюдая за мной своими красными очами в полном безмолвии. Из его рта, подобно крови, сочился красный сок. Роща была не тронута ни ветром, ни бурей; снежинки плавно опускались на землю, словно само время здесь медлило. Видение… сон… истина. Все это ускользало от меня, как вода сквозь пальцы. Образы вспыхивали яркими вспышками, зазубренными, как битое стекло: женщина с серебряными волосами, стоящая на коленях в пепле. Меч из ночи и пламени, черный, как скорбь. Пещера в костях мира, где что-то старое ждало, голодное и бдительное. Мое собственное лицо — старше, в короне, затененное кровью. Я стиснул челюсти. Пальцы пульсировали, побелев на кончиках, плоть онемела. Обморожение, или что-то близкое к тому. Я заставил их сжаться в кулак. Я не забуду. Я не имею права забыть. Цена невежества теперь была слишком велика. Я видел слишком много. Местонахождение валирийской стали, способ выведения драконов, будущее — столько бесценных знаний… Призрак толкнул меня носом, тихо поскуливая. Его красные глаза встретились с моими, в них читалась тревога. Он тоже что-то почувствовал. Присутствие чего-то огромного и чуждого. Не просто Бриндена, а чего-то еще более древнего и масштабного. Я стряхнул снег с плаща и, покачиваясь, поднялся на ноги. Каждый шаг прочь от дерева давался труднее, чем я ожидал, словно я шел по мокрому песку. Ноги дрожали. Легкие горели. Но я заставлял себя двигаться, переставляя ногу за ногой, обратно к Дозору. Назад к теплу, братьям и войне. Ветер выл в соснах, пока я шел. Снег шептал о смерти и памяти. И все же фрагменты отдавались в моей голове эхом, как песня, которую невозможно забыть. «Клинок во тьме. Лицо с фиолетовыми глазами. Спираль из трупов. Плачущее дитя в чертоге руин». Стена маячила где-то впереди, за деревьями. Но я больше не чувствовал себя в безопасности за ней, как прежде. В этом мире были вещи, которые не остановит ни камень, ни лед. Снег хрустел под моими сапогами; ноги затекли, плащ отяжелел от инея. Дыхание вырывалось ровными облачками пара. Каждый шаг от чардрева казался уходом от истины слишком великой, чтобы ее нести. И все же мой разум лихорадочно работал. Не только из-за образов, что я увидел, но и из-за правды, которую я прятал глубоко внутри. Я строил дороги и осушал болота, чтобы прокормить Север, не только ради этого. Я создавал новые способы ковки стали и заказывал печи для выдувания стекла для фонарей и линз не просто на благо Дозора. Я убеждал себя, что все это ради выживания, ради грядущей войны. Иным плевать на короны, троны или золото — их волнуют лишь пламя, кровь и смерть. И все же… Это была не вся правда, верно? Я хотел трон. Не только для того, чтобы использовать его как оружие против Долгой Ночи, но и для себя самого. Я хотел стоять над миром и перекраивать его собственными руками. Я хотел видеть, как машины войны, которые я спроектировал, проносятся по полям сражений. Я хотел, чтобы в каждом замке амбары были полны, потому что это я наполнил их. Я хотел видеть свою печать на письмах, меняющих облик мира. Я жаждал власти — не только ради добра, которое она может принести, но и потому, что сама власть притягивала меня, как клинок притягивает руку. Даже сейчас я видел его — Железный Трон, не просто в огне и крови, а осязаемый и реальный. Кровоточащие мечи, да… но также и место, с которого мир может быть спасен. Или разрушен. Видение потрясло меня. Я видел, чего будет стоить путь туда. Крики. Огонь. Изувеченные тела. Озеро крови. Мое собственное лицо, залитое ею. От этого я чувствовал себя… неправильным. Грязным. Я должен был остановить эту войну, а не стать ее причиной. Но война все равно придет. Севера недостаточно. Стена не выстоит в одиночку. Юг расколот. Королевство слабо. Если я не поднимусь, если кто-то другой возьмет бразды правления, они потерпят неудачу, и мертвецы сметут нас всех. Я — лучший кандидат. Не потому, что я сын Рейгара. Не из-за драконов или родословной. А потому, что я помню мир, который был. Потому что я знаю, как победить. Я понимаю суть того, что должно быть сделано, даже если это жестоко, даже если это сломает меня. Пусть ломает. Пусть в песнях меня называют тираном. Пусть история презирает меня. Я удержу королевство во время Долгой Ночи. Я надену корону. Я возьму на себя вину. Чего бы это ни стоило. Вдалеке показался вход в Черный Замок. Я видел столбы дыма над Стеной, новые башни на ее вершине походили на зазубренную корону из сажи и камня, а деревянные мостки блестели от свежего льда. У ветра снова прорезались зубы. Снег хлестал по лицу, обжигая кожу, уже потрескавшуюся и покрытую ссадинами. Призрак трусил впереди, тихий как могила; его белый мех взъерошился и заскорузл от инея. Часовые у ворот заметили нас при приближении. Их крики нарушили утреннюю тишину. — Семеро хеллов, это лорд Старк? — Зовите Лорда-Командующего! Стальные сапоги загрохотали по обледенелому двору. Я видел тени, мелькавшие на вершине Стены, и лязг цепей подъемника отозвался эхом, подобно тревожным колоколам. Двое мужчин подбежали к нам, подхватив меня под руки так осторожно, словно я был сделан из стекла. — Вас не было целые сутки, — сказал один. — Мы думали, вы провалились под лед или чего похуже. Я не ответил. Язык ворочался с трудом. Руки онемели. Я позволил им вести себя во двор, словно призрака; волк следовал по пятам, его глаза горели красным в утренних сумерках. Внутри башни мейстера тепло окутало меня, как вторая кожа. Мейстер Эймон уже ждал, держа в руке чашу с дымящимся бульоном. Он не спрашивал, что случилось. Он коснулся моего запястья, осторожно ощутил холод моих пальцев и кивнул Клидасу, чтобы тот принес одеяла. Я взглянул на себя в зеркало. Стали ли мои глаза более фиолетовыми? Он в тишине вытер кровь у меня под носом. Втер мазь из медвежьего жира и сосновой смолы в кончики моих пальцев. Я молчал. Я не мог говорить. Но слепые глаза Эймона повернулись ко мне, будто он видел меня насквозь — сквозь плоть и кости. — Ты заглянул за Стену, — произнес он мягко, не спрашивая, а утверждая истину. — И нечто древнее взглянуло на тебя в ответ. Я не ответил. Он и не ждал ответа. — Стена помнит, — сказал он. — Она стоит не только на камне и льду, но и на памяти. Когда ты касаешься того, что лежит за ней, оно касается тебя. Его слова повисли в воздухе, как падающий снег — легкие, но тяжелые, когда они достигают земли. Я не знал, чего я коснулся. Но оно все еще цеплялось за мою кожу, как обморожение. Неужели Кровавый Ворон показал мне всё это? Почему сейчас, а не за все эти годы? К тому времени, как я согрелся настолько, чтобы снова ходить, пришел вызов. Лорд-командующий Мормонт стоял в своей горнице, скрестив руки на груди, на плечо был наброшен плащ из медвежьей шкуры. У огня дымился чайник с медом. — Тебя не было день и ночь, — сказал он грубовато, но сдержанно. — Я уже подумывал отправить за тобой дюжину людей. Я встретил его взгляд. — Я ходил подумать. — Ты ушел за Стену. Один. — Он хмыкнул. — Не самое мудрое решение. — Нет, — признал я. Он долго смотрел на меня, ожидая продолжения, объяснения моих ран. Я ничего ему не сказал. Что бы я ни увидел, что бы ни увидело меня — это не то, что я мог объяснить, по крайней мере, сейчас. Это было моим бременем, а не его. Мормонт вздохнул и налил чашу меда. — Не исчезай больше, не предупредив. Ты нужен мне живым. Он протянул мне чашу. — Пей. Потом спи. Что бы ты ни искал, не дай этому выжечь тебя изнутри. Я кивнул, хотя холод внутри меня был глубже, чем могли прогнать горячее питье или одеяла. Тем не менее, я выпил и больше не произнес ни слова. Мне нужно о многом подумать. Как мне вернуть Темную Сестру? Эта пещера должна быть в чардреве Кровавого Ворона. ***** Сон не шел. Я долго лежал неподвижно, уставившись в деревянные балки над головой; с каждым медленным выдохом в воздухе застывал иней. Боль в конечностях была глубокой и знакомой, как после лихорадки, но более холодной — будто зима коснулась чего-то внутри меня самого. Я все еще чувствовал призрачные следы видения, вцепившиеся в края моих мыслей. Образы вспыхивали и гасли: фиолетовые глаза, плачущие пламенем; снег, погребенный в криках; рука, сжимающая меч ночи; пещера, женщина, корона. Я отвернулся к стене. Кончики пальцев все еще пульсировали — там, где их пригубило обморожение. Призрак свернулся калачиком у очага, наблюдая за мной с тихим терпением. В последнее время я всегда знал, где он находится, и даже мог видеть его глазами почти по собственной воле. Я завидовал ему. В молчании лютоволка была своего рода безмятежность: ни сомнений, ни сожалений, ни памяти. Только инстинкт. И все же… он выл на то дерево, словно тоже увидел что-то за корой и костью. Я сел. Ноги казались чужими. В этот час в замке было тихо. Один из братьев храпел в коридоре — звук был мерным, как прилив о скалы. Я завернулся в плащ, заткнул за пояс кожаный шнур, чтобы запахнуться плотнее, и выскользнул из дормитория. Стена возвышалась над миром белой тенью, залитой лунным светом, а Черный Замок спал под ней, как замерзший зверь. Но библиотека всегда была открыта. Когда-то это был величественный зал — по крайней мере, так подсказывала резьба над притолокой: два скрещенных меча под лютоволком и вороном, наполовину стертые временем. Жаровни почти погасли, и пламя мерцало так, словно нехотя несло караул над грудой забытых знаний. Я зажег лучину и пошел вдоль полок. Я убеждал себя, что пришел сюда, чтобы понять случившееся со мной за Стеной, найти контекст или ответы. Но по правде говоря, я искал цель. Мне нужно было верить, что видения что-то значат, что старые боги и древняя магия коснулись меня не для того, чтобы я вернулся с пустыми руками. Книги были хрупкими и наполовину сгнившими. Переписчики копировали некоторые из них снова и снова, стирая старые слова. Другие были написаны на высоком валирийском и едва читались. Я находил гроссбухи, имена давно умерших людей, записи их патрулей, сделанные четким, деловым почерком: «Отправлены за Теснину под командованием сира Майрвина. Четверо разведчиков погибли в метели. Один вернулся в бреду, речь бессвязна». Эту запись я перечитал дважды. В другом свитке упоминались красные глаза в снегу и «тень, идущая рядом с великим лосем». В ином отчете разведчиков, трехсотлетней давности, загадочно говорилось о «Наблюдателе в деревьях. Он не двигался, но снег стал красным там, где он стоял». Никто не провел расследование. Никто не вернулся. Это было записано, отмечено, подшито. И забыто. Снова и снова — доклады о ходячих деревьях и убитых людях. Дозор забыл, кем он был. В глубине покосившейся полки я нашел связку карт — большинство из них слишком сгнили, чтобы что-то разобрать. Но одна сохранилась: старый потрескавшийся пергамент, покрытый выцветшими чернилами и аккуратными линиями. Карта была составлена после завоевания Таргариенов, как я предположил. На ней были вытравлены маршруты патрулей, уходившие дугами далеко за Стену, в белую пустоту крайнего севера. Одна тропа тянулась почти до самого края страницы. Там, у кромки, красными чернилами был обведен круг с названием на валирийском: Призрачный Холм. А над ним — рисунок великого чардрева. Я знал, где это. Не в точности, но достаточно, чтобы понять. Кровавый Ворон. Бринден Риверс. Последний Древовидец, полумертвый и вросший корнями в землю под деревьями. Теперь я знал, где его искать. Должно быть, это была карта со времен его службы в Дозоре. Я не понимал, что я не один, пока не услышал глухой стук упавшей книги и приглушенное ругательство. Я погасил свечу и пригнулся. Если Эймон поймает меня не в постели, он разозлится — мне полагалось отдыхать после обморожения. Но фигура, вошедшая внутрь, не принадлежала старожилам или лорду Мормонту. Человек был округлым, нервным и нагруженным слишком большим количеством книг, об которые он тут же и споткнулся. — Боги, — прошептал он. — Тупица, тупица… — Осторожнее, — мягко сказал я, выходя из-за полок. Сэмвелл Тарли чуть не выпрыгнул из собственной шкуры. — Д-Джон! — заикаясь, выдохнул он. — Я… я прошу прощения, я не думал, что здесь кто-то будет… я просто…! — Все в порядке, — сказал я с улыбкой, опускаясь на колено, чтобы помочь ему собрать рассыпавшиеся тома. — Ты не единственный, кому не спится. Он моргнул, глядя на меня раскрасневшимся лицом. — Я подумал… может, почитать. Мне плохо спится с остальными. Там слишком шумно. — Знакомое чувство. — Я мельком глянул на названия книг, что он нес. «История правления Эйниса I», травник, трактат о фундаментах замков. — Читаешь о травах? — спросил я. — Я подумал… — Он опустил взгляд. — Мне нужно больше знать о медицине, я не узнал пару вещей из тех, что ты привез. — Отличная работа, Сэм. Ты мог бы спросить меня. Ты потрясающе справляешься с припасами; благодаря твоей помощи мой график сдвинулся на целую неделю вперед, — сказал я. Он посмотрел на меня так, будто у меня выросла вторая голова. — Правда? — Безусловно, — подтвердил я. — Мне нужно больше таких людей, как ты. Умных. Он замялся. — Ты не против… поговорить со мной? — Я был бы рад, — ответил я. — Ты не такой, каким тебя считают остальные. — Нет? — Нет. И я думаю, ты мог бы стать кем-то большим. Теперь я видел это яснее, чем прежде. В другой жизни Сэмвелл Тарли пронзил Белого Ходока в самое сердце, раскопал утраченные истины, погребенные под столетиями, и стал одним из немногих в мире, кто мог прочесть правду за легендами. Он был жизненно важен. И в этой временной линии я не позволю об этом забыть. Он долго молчал. — Я не храбрый, — наконец произнес он. — Но я хочу помочь. Я хочу… учиться. Я улыбнулся. — Это больше, чем когда-либо скажет большинство здесь присутствующих. Он посмотрел на меня, и впервые я увидел, как за его глазами что-то вспыхнуло — не просто страх или тоска, а решимость. — Тогда научи меня, — прошептал он. — Научу. Мы сидели там, плечом к плечу, перелистывая пожелтевшие тексты. Мы проговорили почти всю ночь: я рассказывал ему о своих изобретениях, о том, чего надеюсь достичь на Стене и в своих землях; мы обсуждали всё — от управления до истории. С Сэмом было легко разговаривать, его ум был остр, как меч. К тому времени, как мы закончили, огонь в жаровне погас, и холод снова начал подкрадываться к нам, а в окна заструился утренний свет. Но это, казалось, уже не имело значения. ***** Я дождался полудня. Никто не видел, как я проскользнул в запасную кладовую под рухлядной, где на страже стоял Призрак. Лютоволк бесшумно поднялся и последовал за мной, когда я опустился на колени и открыл старый сундук, спрятанный под палатками и брошенными плащами. Внутри, укутанное в черную шерсть, лежало яйцо. Белое с красным. Прожилки, похожие на кровь, извивались под его поверхностью, а когда я коснулся его, оно оказалось теплым — не как камень, нагретый солнцем, а как кожа спящего существа. Или существа, видящего сны. Я долго держал его в руках, взвешивая не только камень, но и стоящий за ним смысл. Я читал хроники. История Дейенерис была еще свежа в моей памяти: костер, крики, пепел, чудо. Она прошла сквозь пламя и породила смерть и крылья. Я изучил все, что смог найти о Валирии, преданиях о драконах и заклятиях огня. Но нигде не говорилось, как или почему это яйцо попало ко мне. Или чего оно хочет. Оно слабо пульсировало под моей кожей. Я видел это раньше, в видении. Укрытое снегом, лежащее на пылающей наковальне. Кровь, стекающая по нему, поднимающийся дым. Крик чего-то рождающегося эхом отдавался в моем черепе. Пламя. Кровь. Жертва. Это ведь не были метафоры, верно? Я осторожно опустил яйцо. Часть меня хотела снова запереть его, закопать, забыть о его существовании. Дракон — это мощь. Дракон — это огонь, обретший плоть. В дурных руках он будет стирать города с лица земли, превращать армии в пепел. В моих… буду ли я лучше? Долгие годы он будет слишком мал для войны. Но после — он может стать инструментом для централизации власти. Мне хотелось верить, что я использую его только для того, чтобы остановить Долгую Ночь. Чтобы сжечь Белых Ходоков, сокрушить наступающий ледяной прилив. Но я ведь уже признался себе в правде, не так ли? Я хотел власти. Не только ради того блага, которое мог принести, но и ради нее самой. Способности менять мир, а не просто выживать в нем. Дракон сделал бы меня чем-то большим, чем просто королем со странными снами. Он сделал бы меня символом. Или монстром. Призрак ткнулся носом в мою руку. Я выдохнул и уложил яйцо обратно в сверток. — Не сейчас, — сказал я себе. Но скоро. ***** Прошло три дня в трудах и под пронзительным ветром. Стена высилась безмолвным холодным часовым, следящим за каждым нашим вздохом, пока стук молотов по камню и дереву разносился эхом. Черные братья двигались целеустремленно — куда активнее, чем я помнил по своей прошлой жизни или когда только прибыл сюда. В них появилась решимость, тихая вера в то, что всё может измениться. И, возможно, так оно и будет. Я об этом позаботился. Тирион уехал вчера на юг, пообещав на прощание, что будет время от времени писать. Черный Замок, эта древняя, гниющая руина, медленно возвращался к жизни. Спроектированные мной башни с покатыми крышами быстро росли по обе стороны от старого центрального чертога; их строили из круто сбитых сосновых балок и черного сланца, добытого в Клыках Мороза. Лес везли из Дара и с новых лесопилок; работали как братья Дозора, так и те вольные общинники, которым Мормонт разрешил поселиться на этих землях. Новая кузница уже работала, выплевывая дым в бледное небо, и я видел блеск необработанной стали, остывающей в новых формах, которые я помог разработать: лучшие сплавы, новые методы. В нижнем дворе я также заказал печь. Примитивную, но для начала сойдет. Для стекла. Для керамики. На очереди был бетон — если известь окажется достаточно крепкой. Черный Замок перестал быть разлагающимся аванпостом на краю света. Он снова становился крепостью, символом того, чем когда-то был Ночной Дозор и чем он должен был стать. И все же холод подкрадывался ближе. Я взял за привычку обходить двор по ночам. Призрак молча следовал за мной; его бледный мех сиял, как лунный свет на снегу, а глаза были вечно настороже. Сны не прекратились после видения под чардревом. Я все еще видел пламя и иней, слышал крики ворон и звон льда, разбивающегося вдребезги, словно стекло. Я видел великий чертог огня, почерневший от сажи, и меч, который горел холодом в моей руке. Иногда, закрывая глаза, я видел трон из пепла и снега. И себя на нем. Меня бесило, что эти видения так глубоко пустили корни в мою психику. На четвертый день, едва перевалило за полдень, протрубил рог. Один раз. Не одичалые. Не враги. Просто возвращались разведчики. Я как раз проверял гроссбухи вместе со Сэмом возле кузницы, помечая припасы и поставки леса. Но я тут же поднял голову. Что-то было не так. Ветер переменился. Призрак зарычал. Отряд въехал во двор полчаса спустя — медленно, с мрачными лицами. Пятеро. Один поник в седле, руки безвольно свисали, поводья обмотаны вокруг запястий. Он почти не двигался. Остальные быстро спешились и зашептались с Боуэном Маршем, который побледнел как соль. Я подошел раньше, чем меня позвали. Я почувствовал это в груди — словно холод за грудиной. Поникший в седле был молод. Дайлен, вспомнил я. Он был со Скал Флинтов. Совсем мальчишка. Его кожа была какой-то неправильной. Бледная, как молоко, оставленное на морозе. Губы — синие и потрескавшиеся. Глаза трепетали под веками, которые не закрывались до конца. Через несколько минут на носилках прибыл мейстер Эйемон. — Положите его ровно, — сказал он. — Осторожно. Я опустился на колени рядом с Дайленом, когда его уложили на ложе из мехов в главном чертоге. Мормонт уже был там, стоя за кострищем. Пламя тускло потрескивало — кто-то только что подбросил торфа и сосны. — Когда мы выезжали, он был в порядке, — пробормотал один из разведчиков. — Спустя два дня пути его забила дрожь. Мы думали, просто замерз, но потом он начал… говорить всякое. — Что говорить? — спросил я. Разведчик запнулся. — Шептать, милорд. Про деревья. Про глаза, что смотрят. Про снег, который поет. Холод за моими ребрами усилился. Губы Дайлена шевельнулись. Еле слышно. Я наклонился. — …кровь в коре… он смотрит… красные глаза… все кости… весь холод… Я взглянул на Эйемона. Его слепые глаза не были ни на чем сфокусированы, и все же я чувствовал, что он видит больше многих. Его ладони лежали на висках Дайлена — нежные и неподвижные. — Он умирает, — тихо произнес старый мейстер. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь треском костра. Я коснулся лба Дайлена. Твердый. Замерзший, как камень, вытащенный из сугроба. Дыхание было прерывистым. Пульс — если он еще был — трепетал, как лист, подхваченный бурей. А потом он прекратился. Долгий выдох. Грудь опустилась. И больше не поднялась. Никто не проронил ни слова. Дайлен был мертв. Я посмотрел на Эйемона, и тот медленно кивнул. — Я подготовлю обряд, — прошептал он. Но я не шевельнулся. Моя рука замерла над лицом Дайлена, собираясь закрыть ему веки. И тут он дернулся. Это не было конвульсией. Не было посмертным спазмом. Это был рывок, словно что-то невидимое выпрямило его позвоночник незримыми тросами. Большинство костров рядом с телом внезапно погасли. Его глаза распахнулись. И они были синими. Такими синими, что этот цвет обжигал. Призрак рядом со мной оскалился. Руки Дайлена свело судорогой. Рот раскрылся широко, слишком широко, будто челюсть забыла о своих суставах, и из горла вырвалось низкое шипение. Его конечности начали биться в лихорадке. Разведчик рядом со мной закричал. Один из стюардов выронил таз, который держал. Я не колебался. Я выхватил меч и встал над этим существом. — Назад! — выкрикнул я твердым голосом. — Все назад! Это… нечто на мехах село. Это было тело Дайлена, но душа, стоящая за этими глазами, исчезла. Или, что еще хуже, была заменена. Твою мать! Мормонт обнажил свой клинок, старый и широколезвийный, созданный не для изящества, а для того, чтобы отделять мясо от костей. — Джон! — вскрикнул он. — Что это, во имя богов?! — Не богов, — отрезал я. — Иных. Упырь бросился на нас.