Глава 10: Пепел в снегу

Глава 10: Пепел в снегу Крик стюарда всё еще эхом отдается в чертоге. Дайлен — то, что осталось от Дайлена — уже на ногах. Он шатается, двигаясь дергано и неестественно; его конечности извиваются, словно у марионетки, сорвавшейся с нитей. Глаза сияют, как два ледяных осколка. В них нет души. Нет боли. Нет милости. Только голод. Зал взрывается хаосом. Скамьи опрокидываются. Люди в панике отступают, перекрикивая друг друга. Воздух становится холоднее с каждым вдохом, каждый выдох превращается в туман. На каменных плитах расцветают морозные узоры. Призрак издает свирепое рычание, его белая шерсть встает дыбом, загривок поднят. Я не колеблюсь. Меч уже в руке, обнаженный одним чистым движением. Я встаю между упырем и остальными. — Вон из зала! — кричу я. — Выводите их… Тварь бросается вперед. Я встречаю её в лоб, нанося низкий удар по коленям. Сталь глубоко вгрызается в кость, рассекает мышцы, но Дайлен не кричит. Не падает. Сама инерция должна была сбить его с ног, но он продолжает идти, волоча за собой ногу, будто она ничего не весит. Меч бесполезен. Призрак снова бросается на мертвеца, щелкая челюстями. Зубы впиваются в предплечье покойника и рвут. Кость трещит, но упырь не вздрагивает. Его вторая рука тянется ко мне, ногти остры, как осколки мерзлого стекла. Я отшатываюсь, парирую верхний удар, рублю снизу. Рука висит на одном сухожилии. Но он всё равно бьет. — Жгите его! — реву я. — Огонь! Несите огонь! Но очаг слишком далеко, а угли рассыпаны. Факелы наполовину прогорели или погасли. Холод подкрадывается слишком быстро — раз вдох, два, и мои пальцы уже не слушаются. Я вижу собственное дыхание, вырывающееся облаками, и на безумное мгновение оно напоминает мне драконий дым. О, если бы у меня был огонь. Мелькает фигура — лорд-командующий Мормонт врывается в комнату, доспехи застегнуты лишь наполовину, седые волосы растрепаны по плечам. — Стоять! — гремит он. — Держать строй, оттеснить его! Но даже он замирает, увидев его глаза. На один удар сердца он просто смотрит. И я знаю, что в его голове та же мысль, что и в моей: Этого не должно быть. Затем к нему возвращается голос: — Пламя! Масло! Всё, что горит! Стюард по имени Толланд поскальзывается на камнях и роняет факел. Тот катится по полу, шипит, почти гаснет. Голова упыря поворачивается к нему с жуткой точностью. Он двигается быстрее, чем подобает трупу. Шаг, другой — и он уже над мальчишкой. По пути один из братьев Ночного Дозора сносит ему мечом руку, другой вгоняет нож в спину. Но тварь не останавливается. Толланд кричит, когда зубы смыкаются на его горле. Я срываюсь с места раньше, чем успеваю подумать, врезаюсь плечом в бок упыря, кромсаю его спину мечом. Слышу, как трещат ребра. Он всё равно поворачивается ко мне. Тут Призрак снова сбивает его с ног, и на этот раз упырь теряет равновесие. Он падает на опрокинутую скамью, запутываясь в щепках. — Джон! — кричит Мормонт, бросая что-то через весь зал. Тяжелый глиняный фонарь, сосновое масло. Я ловлю его. Чудом. Не раздумывая, я разбиваю его о грудь упыря. Масло разлетается густыми липкими брызгами. Искра от факела. И пламя. Тварь вопит в яростном протесте. Она бьется, объятая огнем; синее свечение сменяется золотым и красным. Холод начинает отступать, медленно, пока воздух наполняется зловонием паленой плоти. К тому времени, как он перестает двигаться, от него не остается почти ничего, кроме обгоревших костей и почерневшей ткани. В чертог возвращается тишина. Тяжелая. Гнетущая. Запах застаивается. Мормонт тяжело дышит рядом со мной. — Это… — Он просто не находит слов. Я взглянул на Толланда на полу. Горло разорвано, он уже был мертв. Запах горелой плоти всё еще висит в воздухе, едкий и тошнотворный, но времени на тошноту нет. Не успевает огонь погаснуть, как дверь позади нас распахивается, и в зал врываются четверо братьев с обнаженным оружием, прибежавших на крики. И тут происходит непредвиденное: бедняга Толланд, которому было не больше семнадцати лет, открывает глаза. В них — холодная синева. Я думал, они не могут восставать к югу от Стены… проклятье! — Еще один! — кричит кто-то. — Стоять! — рычит Мормонт, но паника берет верх. Трое бросаются на него. Один, ветеран по имени Торм, замахивается тяжелым топором, острым и хорошо сработанным. Лезвие с хрустом врезается в плечо упыря и глубоко уходит в ключицу. Любой человек упал бы с криком. Но Толланд не кричит. Он даже не замедляется. Его свободная рука взмывает вверх с неестественной быстротой. Она хватает Торма за лицо и рвет. Кровь брызжет туманом. Крик Торма обрывается, становится влажным, и вот он уже на полу, содрогается в конвульсиях, а правая часть его лица превратилась в месиво из рваной плоти. Я снова бросаюсь вперед, действуя быстрее мысли, ведомый чем-то более глубоким, чем инстинкт. Мой длинный меч опускается, отсекая руку упыря по локоть. Он не останавливается. Отрубленная рука продолжает двигаться, впиваясь пальцами в каменный пол, словно паук, созданный из льда и ярости. Один из молодых рекрутов отпрянул с криком, пытаясь раздавить её сапогом. Рука пробивает когтями кожу. — Назад! — кричу я. — Он идет к Старому Медведю! Так и есть. Мертвое, обмороженное лицо поворачивается к лорду-командующему Мормонту. То, что когда-то было Харетом, ковыляет прямиком к нему, игнорируя всех остальных. Сияние в его глазах вспыхивает ярче, подпитываемое чем-то более древним, чем ненависть. Мормонт стоит на месте, сжав челюсти, крепко сжимая короткий меч. Но он не быстр. Больше нет. Он не выживет, если эта тварь доберется до него. Времени нет. Я хватаю со стены лампу — толстостенную, из латуни, полную китового жира. Она тяжелая. Мои пальцы дрожат, обожженные холодом и всё еще садят после первой схватки, но они повинуются. Я вырываю пробку зубами. — Прочь! — кричу я. Я не жду, пока они отступят. Я швыряю лампу прямо в грудь монстру. Масло пропитывает его — темное, вязкое, липкое. Удар заставляет упыря отшатнуться на шаг. Я выхватываю факел у одного из братьев, проталкиваюсь мимо него и втыкаю огонь прямо в разлитое масло. Мир взрывается оранжевым. Упырь вспыхивает с ревом пламени. Он не вздрагивает. Он кричит. Этот звук хуже боли. Это ярость, вой, который отдается в костях, от которого стынет кровь. Он неистово бьется, врезаясь в стены, опрокидывая столы, оставляя за собой огненный след. Комната наполняется удушливым дымом. — Назад! Назад, черт бы вас побрал! — кричит Мормонт, закрывая лицо от жара. Люди отступают, прикрывая глаза. Кто-то громко и быстро молится. Другой всхлипывает. Горящая фигура врезается в колонну и рушится, продолжая кричать. Он умирает слишком долго. Когда он наконец затихает, остается лишь немногим больше почерневших костей и мокрого пепла — дымящаяся груда на камнях. Воздух всё еще холодный, но стужа отступила. Медленно. Нехотя. Воцаряется тишина. Если не считать треска огня и стона ветра за стенами. Я стою в самом центре, в синяках, тяжело дыша, с руками, опаленными там, где меня лизнуло пламя. Предплечья покраснели, кожа содрана, но боль кажется далекой. Знакомой. Подконтрольной. Огонь никогда не причинял мне такой боли, какую должен был. В детстве я любил играть слишком близко к очагу в Винтерфелле. Моя рука оказывалась слишком близко к пламени. Мейстер Лювин как-то сказал, что у меня нет страха перед жаром. Но даже сейчас, когда ожоги от масла заставляют мои пальцы багроветь, я знаю одно: огонь ранил слабее, чем должен был. Я должен был кататься по земле от крика; а это даже шрама не оставит. Я сжимаю кулак. Боль приходит. Запоздалая. Терпимая. Я вспоминаю видения в роще чардрев. Тень крыльев… шипение горящей крови… крик и дракон, вылупляющийся в снегу. Рядом раздается охрипший голос Мормонта: — Джон. Это было… что, во имя Семерых Преисподних, это было? Я смотрю на труп — если его еще можно так назвать. — Мертвецы, — шепчу я, — больше не остаются мертвыми. Остальные в молчании смотрят на обугленные останки. Один человек опускается на колени. Другой бормочет молитву Отцу. Сэмвелл стоит у края группы, глаза расширены, руки трясутся. Мейстер Эймон находится в другом конце комнаты, глядя на меня своими незрячими глазами, которые видят слишком много. Тяжесть случившегося оседает на них, словно снегопад. …это было только начало. Зловоние горелой плоти висело в воздухе еще долго после того, как пламя погасло. Дым змеился под стропилами чертога, пытаясь найти выход, но в эту ночь не было ветра, не было очищающего холода. Только едкая память о том, что произошло. Я стоял над почерневшими костями. Меч всё еще был в руке, но теперь он казался тяжелее. Рукоять скользила от пота, костяшки пальцев побелели. Призрак прижался к моему бедру, безмолвный и напряженный; его красные глаза ни на миг не отрывались от копоти на камне. Труп — или то, что им было — исчез, превратившись в пепел и обломки. Но не было ощущения, что он ушел насовсем. Не на самом деле. Какая-то его часть всё еще цеплялась за нас. За меня. В другом конце зала Боуэн Марш стоял над отрубленной рукой. Эта проклятая штука всё еще дергалась. Пальцы сжимались и разжимались, словно продираясь сквозь какой-то кошмар. Когда Марш бросил её в жаровню, она дернулась напоследок — то ли рефлекс, то ли ярость, я не знал, — а затем треснула в огне со звуком лопающегося сырого дерева. Никто не говорил. Никто не мог. Но я всё равно слышал шепот. — Оно не умирало… — Что, во имя Семерых Преисподних, это было? — Синие глаза. Клянусь, они светились… светились. — Старк сжег его. Огонь помог. Только огонь… Я молчал. Я не смотрел на них. Вместо этого я уставился на свои ладони — небольшие ожоги, волдыри там, где я слишком долго сжимал лампу. Мейстер Эймон перевязал их, но они всё равно ныли, тупо и горячо. И всё же, даже сквозь боль, я помнил, как медленно она приходила. Словно огонь нехотя обжигал меня. Я увидел Сэма, прислонившегося к стене у лестницы; его лицо было бледным и мокрым от пота. Руки дрожали. Он прижимал к себе книгу в кожаном переплете, как щит. Будто не знал, за что еще можно держаться. Я подошел к нему. — Ты в порядке? — спросил я. Он вздрогнул. — Я… думаю, да. Но я видел ложь в его глазах. Он не был в порядке. Никто из нас не был. — Эта тварь, — прошептал он. — Она была неестественной. — Да, — ответил я. — Не была. Сэм не ответил. Он открыл было рот, но тут же закрыл его. Он просто смотрел на пепел. Я почувствовал, как Призрак прижался ко мне, его шерсть стояла дыбом. Пламя в очагах, может, и разгорелось вновь, но воздух не потеплел. Если уж на то пошло, сейчас стало еще холоднее. Боги, одно дело видеть это на экране… но что тысячи таких сделают с армией? -------------------------------------------------------------------------------------------------------- Меня вызвали поздно. Когда зал уже опустел, а кости превратились в прах. Когда шепот снова сменился тишиной, и только ветер гулял по ту сторону Стены. Лорд-командующий Мормонт стоял у очага в своих покоях, отблески пламени плясали на темной шерсти его плаща. Он не взглянул на меня, когда я вошел. — Закрой дверь, Старк, — произнес он. — Садись. Я сел. Тишина затянулась, долгая и натянутая, как тетива лука. Затем он сказал, не оборачиваясь: — Ты спас мне жизнь. Я моргнул. Я не ждал благодарности. Меньше всего — от него. — У меня не было времени на раздумья, — ответил я. — Просто действовал. — Ты действовал верно, — сказал он и, наконец, повернулся. Его глаза покраснели — от дыма, от усталости, от слишком долгих зим и нехватки надежды; этот человек десятилетиями наблюдал, как Дозор катится к чертям. — Ты увидел то, к чему никто из нас не был готов. И ты не дрогнул. — Мне просто повезло. — Нет, — отрезал он. — Ты знал. Его взгляд буквально впился в меня. — В тебе есть огонь, Старк. Я видел парней, которые ломались после первой же стрелы. Ты встретил ходячий труп и сжег его дотла. Это больше, чем инстинкт… Я не стану спрашивать — ты заслужил право на тайну, — но скажи мне, что это такое. — Зерно! — выкрикнул ворон. Я посмотрел на свою перевязанную руку. — Я… слышал о подобных вещах раньше. В старых книгах. Сказания о Долгой Ночи. Иные. Мормонт хмыкнул. — Сказки. Истории о привидениях. — Теперь уже нет, — сказал я. — Эта штука не была человеком. И даже зверем. Она не чувствовала боли. Не истекала кровью. Не останавливалась. Мормонт мгновение смотрел на огонь. — Значит, теперь мы сжигаем своих мертвецов. Я кивнул. — Каждого, кого приносят с севера от Стены. Если они падают — жгите их. Немедленно. Считалось, что Иные не могут поднимать мертвых по эту сторону Стены. Но мы только что это видели. Случилось ли это потому, что его убил упырь? Своего рода заражение? — И тех, кто падает здесь, тоже. Очевидно, они могут обходить Стену… Лорд-командующий медленно кивнул. — Я пошлю весть в Восточный Дозор и Сумеречную Башню. Больше никаких погребений. Только пепел. Я отзову Бенджена назад, он нужен мне здесь больше, чем в разведке. Дядя Бенджен уехал через несколько дней после моего прибытия; мы почти не разговаривали. Думаю, когда он смотрел на меня, он видел свою сестру, и это понемногу убивало его изнутри. Но я еще не закончил. — Этого будет недостаточно, — сказал я. — Нам нужны доказательства. Произошедшее доказывает необходимость реформ: если враг идет, Стена должна быть защищена. Я сделаю всё, что смогу, на юге. — Да, я начну немедленно, — он приподнял бровь. — Какого рода доказательства? Я встретил его взгляд. — Вам нужно поймать одного из них. Если это вообще сработает… В книгах отрубленная рука упыря просто сгнила и перестала двигаться, когда её доставили в Королевскую Гавань. Иные были достаточно умны, чтобы знать: человечество в них больше не верит, и им выгодно, чтобы так оставалось и впредь. Его лицо потемнело. — Ты лишился рассудка? — Нам никто не поверит, лорд-командующий. Ни Юг, ни даже остальные братья Дозора. Скажут, что мы перебрали виски или увидели тени на ветру. — И поэтому мы притащим монстра к их порогу? — Мы принесем им истину, — сказал я. — Если Стена действительно стоит, чтобы охранять царство людей, то люди должны знать, от чего мы их охраняем. — …Мы сделаем всё, что в наших силах. Остается надеяться, что они смогут захватить живого и найдут способ сохранить его в таком состоянии. Мормонт долго молчал. Он коснулся своего меча, и на миг показалось, что он собирается отдать его мне, но в итоге он промолчал. Что ж, и к лучшему. Как бы мне ни хотелось подержать в руках валирийскую сталь, здесь она нужнее. Затем он отвернулся, налил две чарки виски и протянул одну мне. Он поднял свою к огню и пробормотал: — За истину, значит. И за огонь. Мы выпили. Виски был горьким и холодным. Как кровь на снегу. -------------------------------------------------------------------------------------------------------- В часы перед рассветом в вольере для воронов было тихо. Снег шепотом бился о камень, а ветер скребся в окна, как старое голодное существо. Вороны затихли — возможно, из почтения. А возможно, они просто знали. Я нашел его сгорбившимся у жаровни; он протягивал руки к пламени, которое давало больше света, чем тепла. Огонь окрашивал его кожу в мягкое золото, но он был не в силах изгнать холод из его костей. — Ты всегда приходишь, когда ветер злее всего, — прохрипел Эймон, не оборачиваясь. — Или когда твои мысли слишком громкие. Сначала я не ответил. Просто сел рядом с ним на потертую скамью, позволяя тишине повиснуть между нами, словно старый друг, которому ни один из нас не доверял до конца. Потрескивал огонь. Где-то далеко внизу рог протрубил одну длинную, далекую ноту. — Я уезжаю, — сказал я наконец. — Знаю, — пробормотал он. — Твой шаг стал резким. Беспокойным. Ты ходишь как человек, чей путь тянет его вперед быстрее, чем сердце может за ним поспеть. Я посмотрел на него. На бледную пелену его глаз, на дрожь в пальцах. Глубокая, хрупкая усталость человека, который пережил не только свою родню, но и само предназначение, в котором когда-то клялся. — Вам не обязательно умирать здесь, — тихо сказал я. — Вы — Эймон Таргариен. У меня есть земли, корабли. Люди. Золото. Для вас найдется место — во Рву Кайлин, в Винтерфелле, где пожелаете. Позвольте мне увезти вас отсюда. Тень улыбки коснулась его губ. — Мое место здесь. Среди ворон, призраков и старых камней, Деймон. — Вы заслуживаете большего, чем эта ледяная гробница. — Как и ты, — произнес он, поворачивая лицо ко мне. — Но ведь это тебя не остановило, верно? Ты ведь тоже это почувствовал, дитя… магию этого места. Она питает нас… Я хотел возразить. Хотел умолять. Но я видел и чувствовал это в том, как поникли его плечи, как прерывисто было его дыхание на холоде. Он уже наполовину стал воспоминанием. Стена была последним, что удерживало его в этом мире. Если он покинет её, огонь в нем погаснет. — Я не позволю им забыть вас, — пообещал я. — Они уже забыли, — мягко ответил Эймон. — Таков порядок вещей. Но если ты будешь помнить меня… этого достаточно. Затем он протянул руку; слепые пальцы шарили в воздухе, пока не нашли мое запястье. — В тебе кровь дракона и сердце волка. Тебе всегда было суждено идти по лезвию ножа между льдом и пламенем. Будь осторожен, дитя. Одно всегда будет хотеть поглотить другое. Я уставился в огонь. — Мой дед убил моего другого деда. Эймон промолчал. — Мой отец, Рейгар… его выбор разжег войну, которая расколола королевство. Тысячи погибли из-за этого. Мой дед был безумцем, заслужившим смерть. Я… я невысокого мнения о собственных предках. Каким человеком это делает меня? Я повернулся к нему. — Вы единственный, кого я могу спросить. Вы — Таргариен. Вы тоже это чувствуете? Этот… клубок внутри. Ощущение, что предки всегда смотрят на тебя, подталкивая к огню, к славе… к безумию? Эймон медленно и задумчиво сложил руки. — Мне хорошо знаком этот клубок, — сказал он. — Мои братья купались в огне. Мои кузены пели о драконах и танцевали в крови. Я решил сложить корону до того, как она выбрала меня. Но огонь никогда не покидает нас, Деймон… Он произнес это имя очень тихо. — …Важно лишь то, как мы его сдерживаем, — медленно продолжил он, глядя прямо в мою душу. — Ты не равен сумме преступлений твоего отца. Неважно, что ты о них думаешь. Ты должен выбирать — каждый день — быть лучше, чем были они. В этом и заключается тяжесть нашей крови. Не в силе. Не в пророчестве. В выборе. Тебя будут называть бастардом, тебя будут называть отродьем насилия. Это не имеет значения. Важно лишь то, что ты сам знаешь, кто ты такой. Я задержал его руку в своей чуть дольше, чем следовало. А затем обнял его. Возможно, я видел его в последний раз. Я мог не соглашаться со всем, что он думал или говорил, но Эймон Таргариен был бесспорно мудрым человеком, и было горько сознавать, что он вынужден гнить здесь. Затем я поднялся. — Когда вороны принесут вести, они будут от меня. — Я буду ждать твоих крыльев, племянник, — сказал он и снова повернулся к огню. Его пальцы слегка раскрылись, словно он тянулся к чему-то, что видел лишь он один. Я оставил его там. Снег пошел сильнее, и Стена стонала под тяжестью вечной зимы. -------------------------------------------------------------------------------------------------------- Прошла седмица с тех пор, как огонь поглотил мертвеца, и Черный Замок больше не казался полупогребенными руинами, из последних сил цепляющимися за жизнь. Он снова задышал. В воздухе всё еще витал аромат свежесрубленной сосны и просмоленных балок, перебивая вонь пота и кухонную копоть. Кривые, полуобвалившиеся постройки, что раньше загромождали двор, исчезли — их снесли и сожгли или отстроили заново из свежего леса, срубленного в предгорьях под Стеной и притащенного на санях и конных упряжках из Дара. Сам двор был выровнен и плотно утрамбован гравием, камнем и бетоном; теперь его окаймляла каменная стена по пояс высотой, возведенная старыми каменщиками из Кархолда, прибывшими на север с последними обозами. Больше всего изменился главный чертог. Теперь у него была настоящая крыша — крутая и острая, чтобы снег и лед соскальзывали вниз, крытая черным сланцем. Две дымовые трубы выпускали в небо слабые струйки дыма: одна от очага внутри зала, другая — от новой кухни, пристроенной к столовой. Старые треснувшие бревна заменили крепкими балками из сердцевины дерева, темными и красными, отполированными и защищенными от холода составом. Над входом кто-то — скорее всего, Пип или Жаба — вырезал на притолоке грубое изображение головы лютоволка с яростными глазами и оскаленной пастью, обращенной к воротам. Подъемник был наконец готов. Старую клеть, державшуюся на ржавчине и обледенелых канатах, выбросили. На её месте стояла усиленная платформа из досок железного дерева, привинченных к тяжелой дубовой раме. Она двигалась с помощью системы шкивов, зубчатых лебедок и чугунных грузов; она была достаточно прочной, чтобы поднять сорок человек за раз, и вдвое быстрее прежней. Система противовесов позволяла приводить механизм в движение силами всего одного человека или мула. Сэм курировал финальную стадию строительства, и вид того, как платформа поднимается — плавно, уверенно, словно парус корабля, взмывающий к небу, — заставил меня испытать нечто похожее на гордость. Арсенал увеличился вдвое. Это больше не был сырой навес, полный ржавых клинков и погнутых кольчуг; его вычистили, перекрыли крышу и оснастили стойками для копий, мечей, щитов и луков, а также колчанами с новыми стрелами — и всё это из стали. Теперь здесь работали кузнецы в несколько смен, латая звенья и придавая форму металлу. Ряды новых кольчужных хауберков поблескивали, словно мутная вода, в отсветах пламени, когда открывалась дверь кузницы. В новых кладовых — прохладных, сухих, с дерновыми крышами — хранились бочки с солониной, сушеной рыбой, бобами, овсом, черствым хлебом, маринованным луком и даже бочонки с пряным вином. Теперь здесь было теплее, и черные братья больше не замерзали по ночам. Дозорные не переставали петь мне дифирамбы. Замок казался немного пустым теперь, когда рабочие постепенно уезжали. Он мог вместить в разы больше людей, чем сейчас, но со временем и благодаря реформам, которые начал внедрять лорд-командующий, гарнизон начнет расти. К тому времени, как придет орда одичалых, замок сможет принять втрое больше людей. А грядущая война на юге приведет к тому, что сюда пришлют еще многих. Я бы хотел посмотреть, как одичалые встретят новые стальные ворота Стены, скорпионы и башни на её вершине, стрелы со стальными наконечниками и болты арбалетов, когда замок будут оборонять две с половиной тысячи человек. По крайней мере, если Манс Налетчик решит атаковать, а не прислушается к моим словам о дипломатии. Отчеты из Сумеречной Башни были многообещающими, хоть и скудными. Сир Денис Маллистер прислал весть о том, что они починили стены, выходящие на юг, и перекрыли крышу старой голубятни. Они обнаружили разрушенную кузницу, погребенную под льдом возле внешнего двора — со временем её можно будет использовать. Что еще важнее, поселенцы из близлежащих деревень снова потянулись к Дару. Дюжина семей приняла предложение Маллистера о земле и защите, обустраивая дома и заводя небольшие стада сразу за старыми сторожевыми постами. Восточный Дозор был в худшем состоянии — избитый непогодой, изъеденный солью, — но Коттер Пайк писал, что доки укрепили камнем и смолистой сосной. Рыбацкие лодки теперь совершали регулярные рейсы вдоль побережья к Последнему Очагу и Скагосу, обменивая соленую рыбу и крабов на лес и овец. Внешняя куртина частично обрушилась во время последнего шторма, но Пайк заставил контрабандистов из своего гарнизона помогать в реконструкции: «Они привыкли работать в темноте, — писал он, — и знают, как держать строй, если дать им кнута». Некоторые из тех, кого я привел на север с караваном, решили не возвращаться. Они внимательно слушали, когда лорд-командующий Мормонт сделал свое предложение: земля в Даре, коттедж и доля в полях для тех, кто готов помочь в восстановлении владений Дозора. Не все из них были наемниками или бродягами; среди них были сыновья фермеров, которым некуда было возвращаться — люди, уставшие от войны и предпочитавшие почву и камень мечу и щиту. Теперь они ставили заборы вдоль опушки леса и помогали восстанавливать остроги к востоку от Королевской Короны. Воодушевленный их выбором, Мормонт начал рассылать письма — одни в Белую Гавань, другие в Барроутон и даже в Торрхенов Удел, предлагая возможности любому человеку с сильными руками и честным голодом. Он намеревался заселить Дар не только братьями, но и свободными людьми. Это было видение одновременно смелое и хрупкое, и впервые за столетие земля вокруг Черного Замка начала дышать снова. Утренние тренировки закончились. Большинство братьев тащили свои ноющие тела к кухне или ковыляли затачивать клинки, затупившиеся о мерзлую землю. Я сидел на штабеле бочек у края двора, глядя им вслед. Сэм всё еще стоял там. Один. Пот пропитал спину его туники, темнея на серой шерсти. Шлем был ему велик и слегка съехал набок. Он держал деревянный тренировочный меч так, будто тот мог укусить его в любой момент: лезвие опущено, стойка кривая. В предвечернем свете во дворе было тихо. Большинство людей ушли в зал за похлебкой и черным хлебом, но Сэм оставался на месте — раскрасневшийся, тяжело дышащий, возившийся с деревянным мечом, который был для него слишком тяжел. Он едва мог поднять его, не говоря уже о том, чтобы замахнуться, и теперь стоял, ссутулившись на холоде, а с его лба шел пар. Я медленно пересек двор, Призрак бесшумно шел рядом. — Твоя стойка улучшилась, — сказал я, достаточно громко, чтобы он услышал. — На этот раз ты не споткнулся о собственные ноги. Сэм слабо улыбнулся и с со стоном опустился на скамью. — Это только потому, что Гренн стоял сзади и подталкивал меня вперед. Я сел рядом с ним, расстегивая перчатки. — У тебя бывали дни и похуже. — У меня не бывает других дней, кроме тех, что похуже, — пробормотал он. — Я всё еще не могу замахнуться этой проклятой штуковиной, чтобы меня не вырвало. Я не боец, Джон. — Нет, — ответил я. — Ты не боец. И слава богам. Он захлопал глазами. — Что? Я повернулся к нему всем телом, положив локти на колени. — Сэм. За последние несколько недель ты сделал больше, чем половина Дозора за последние пять лет. Те строители до сих пор спорили бы о стропилах, если бы ты не привел в порядок книги поставок. Грузы зерна из Восточного Дозора были неверно помечены, пока ты не переписал инвентарную ведомость. Противовесы подъемника? Твоя идея. Ты сэкономил нам недели. Сэм заерзал, разглядывая свои сапоги. — Я просто… это то, что я знаю. Книги. Цифры. Записи. — И это имеет значение, — сказал я. — Это значило больше, чем клинки или грубая сила. Ты ускорил весь процесс на недели. Возможно, на месяцы. Он медленно поднял на меня взгляд, в его глазах читалось сомнение. — Ты тратишь себя здесь впустую, — сказал я. — На Стене. В Дозоре. Он тяжело сглотнул. — Сказать такое — дело нешуточное. — Я знаю. И я долго думал об этом. Слова теперь давались легче. Я прокручивал их в голове добрую дюжину раз за последние два дня. — Я хочу, чтобы ты поехал со мной на юг, Сэм, в Ров Кайлин. Мне нужны люди, которым я доверяю, люди с острым умом, умеющие планировать и строить. У меня есть земли, стены, которые нужно достроить, и люди, которых нужно кормить. У меня много планов, которые я хочу воплотить, и мне нужны такие люди, как ты. — Ты хочешь, чтобы я… что? Покинул Дозор? Служил тебе? — Да, — ответил я прямо. — В качестве моего стюарда. Советника. Моего друга. Он уставился на меня, потрясенный. — Но я… обеты. Даже если я их еще не произнес, я связан ими духом. И лорд Мормонт… — Я уже говорил с Мормонтом, — перебил я. — Он всё понимает. Ты внес свою лепту в дела Дозора, и даже больше. Обеты священны, но ты их еще не принес. Тебе никогда не было суждено умереть в черном. Ты был рожден для чего-то другого. Сэм заколебался. — А мой отец…? Я посмотрел на него жестко. — Твой отец прислал тебя сюда, чтобы сломать. Он никогда не увидит того, что вижу я. Но я вижу. Я вижу человека, который не дал этому месту замерзнуть насмерть. Который решил пять десятков проблем с помощью чернил и логики, стоя рядом со мной. Мне плевать, что думает гребаный Рэндилл Тарли. Он разбазарил своего лучшего человека, отправив его сюда; у него под боком мог быть величайший будущий лорд Тарли, а он всё профукал. Мне важно лишь то, кем решишь стать ты сам. Он отвел взгляд, его лицо исказилось. — Я не знаю, хватит ли мне смелости. — В тебе больше чем просто смелость, Сэм. Храбрость не всегда заключается в умении махать мечом. Иногда она в том, чтобы остаться, когда хочется бежать. Иногда — в выборе пути, на который никто другой не осмелится. Ты это уже сделал. Ветер свистел во дворе. Над головой каркнул ворон. Сэм долго сидел молча, а затем, наконец, кивнул. — Я поеду, — прошептал он. — Если ты берешь меня. И вот, теперь у меня есть мой «Серен номер два». Я выдохнул воздух, который, как оказалось, задерживал, и хлопнул его по плечу. — Тогда выезжаем с первым лучом солнца. Бери только самое необходимое, — сказал я. — Скоро в путь. — Э-э… Да! У меня и так вещей немного… — Он побежал собираться, спотыкаясь на каждом шагу. Этот парень безнадежен… Впервые за много дней я почувствовал, как с плеч свалился груз. Не все битвы выигрываются мечами. Некоторые — книгами. Некоторые — друзьями. А некоторые — и тем, и другим.