Интерлюдия 2

Интерлюдия 2 — Волчьи Севера ПОВ: Эддард Старк Мы были в пути уже лунный оборот, но Перешеек всё еще тянулся за нами, словно волочащийся хвост какого-то старого, медлительного зверя. Королевская свита была велика — слишком велика для быстрой езды. Носильщики паланкинов и повозки с вином, шлюхи и оруженосцы, собаки и повара — весь этот беспорядочный двор извивался по королевству, точно змея, слишком разжиревшая от излишеств, чтобы двигаться проворно. Я наблюдал за ними с тихим раздражением, пока мы пересекали Зелёный Зубец. Роберт не замечал. Или, вернее, ему было всё равно. Я был рад такому темпу, каким бы медленным он ни был. Это давало мне время подумать, а мысли мои никогда не покидали Север. Многое изменилось. Боги, как же много. В своих мыслях я всё еще видел тот первый раз, когда Джон пришел ко мне — уже не тем мальчиком, каким был когда-то, молчаливым и поджимающим губы, а молодым человеком, горящим высокой целью. В ясности его взгляда было что-то пугающее — нечто такое, что не должно было принадлежать восьмилетнему ребенку. Он пришел вместе с мейстером Лювином, неся свитки пергамента, испещренные набросками, в которых я едва мог разобраться. Сначала я отмахнулся от этого: смеси бетона, севооборот, иноземные культуры, способные расти на Севере, какое-то устройство для производства стали тоннами… но Джон не отступал. Он заставил меня увидеть. Истину за чернилами и углем. Обещание того, что может наступить. «Ты всегда учил меня готовиться к зиме, отец», — сказал он. «Теперь мы делаем это так. С планами. С инновациями». Винтерфелл изменился благодаря ему. Благодаря им — любопытству Лювина и неутомимому уму Джона, даже Роббу, который всегда был рядом, чтобы помочь Джону с его самыми дикими идеями. Берег Снежной Талой близ Винтерфелла был переделан под кузни, которые они назвали «Черными цехами»; глубококамерные очаги, печь для обжига стекла и некое ревущее чудовище из стали и клапанов, которое, по словам Джона, могло переплавлять даже речной камень до полной чистоты. Я до сих пор не знал, что об этом думать. Но замок стал сильнее благодаря этому, и Север тоже. А потом были земли на Перешейке. Рис и хлопок в топях. Когда я впервые услышал об этом, это прозвучало как безумие. Эти болота никогда не растили ничего, кроме камыша и настороженности. Но Джон отправил образцы почвы, и мейстер Калеотт из Цитадели подтвердил возможность. Джон строил дамбы, рыл каналы, перенаправлял воды, словно юный Брандон Строитель в черном. И болотные жители — храни меня Старые Боги — слушали. Не только Хоуленд, но и сами краноги. Я видел их однажды: согбенные над маленькими зелеными делянками прорастающего риса, их спины блестели от пота под солнцем. Это казалось колдовством. Даже в дороге, даже так далеко от очага и чертога, груз перемен следовал за мной, как вторая тень. Я думал о Белой Гавани, о запахе рассола и рыбьего жира, о стуке канатов о причальные столбы. Когда я был там в последний раз, прилив принес не только грузы. Он принес вопросы. Там были новые доки — шире, прочнее, выстроенные из твердой сосны и черного камня, добытого на землях Джона в Перешейке. Огромные краны возвышались над водой, как скелеты гигантов, поднимая корпуса и якоря цепями толщиной в мужскую руку. А за ними, на верфях, безмолвно ждали недостроенные корабли — стремительные конструкции, которые я едва узнавал. Меньше весел, более глубокое брюхо, корпуса, созданные не для речных затонов, а для глубокой воды. Один из них был узким, но длинным, с угловатыми парусами. «Это клипер, проект не будет закончен еще годы, но как только эксперты Мандерли разберутся в нем, это навсегда изменит торговлю», — сказал однажды Джон так, будто я должен был понимать, что это значит. Я не понимал. Но корабелы, похоже, понимали, и этого было достаточно. А еще были реки на западе. Холмы между Риллами и Лихорадкой всегда были тихим краем, туманным и зеленым. Больше нет. Теперь люди строили башни вдоль берегов, земляные укрепления с крестообразными бойницами и котлами с кипятком, встроенными в камень. Каменные форты, подкрепленные стальными цепями и верными людьми, охраняющими западное побережье. И повсюду, как сорняки — но полезные сорняки — прорастали кости новых дорог. Каменные мосты со стальным остовом. Каменные дамбы через болота и пустоши. И зернохранилища — видит бог, так много зернохранилищ. Небольшие, куполообразные и сухие, набитые ячменем, овсом и сушеными кореньями, запечатанные глиной, точно старые валирийские сосуды, что я видел когда-то в Солнечном Копье. Рядом с ними возникали и деревни: иногда всего лишь в пять домов и кузницу, иногда в сотню дворов — и у всех были новые колодцы и ветряные мельницы, лениво вращающиеся в северном небе. Они выглядели… обнадеживающе. Это было подходящее слово. Надежно, крепко и странно. Странно, потому что они не родились из традиций, не были воспеты в старых историях или благородных клятвах. Это были дела Джона или идеи Джона, нашептанные чужим рукам. Тихая работа, упорный труд — не из тех, о которых слагают песни, но из тех, что переживут королей. Люди славят его; лорды славят его. И они славят меня тоже, хотя всё, что я сделал — это помог присмотреть за проектами и поставил свою подпись под пергаментами. Иногда я задавался вопросом, что бы мой отец подумал об этом. Я едва узнавал свою собственную землю. А затем последовало узаконивание — а как иначе, учитывая престиж, который он накопил почти случайно; аргументы Робба были неоспоримы. Это было самое трудное. Это был Роберт. Видеть, как лицо Роберта исказилось, когда он нарек мальчика Джоном Старком. Тот момент до сих пор жил в моей памяти, как кошмар. Я не мог отвести глаз от руки Роберта, лежащей на поммеле его меча, и на мгновение мне показалось, что я умру там, в зале, или, что еще хуже, увижу смерть Джона. Сын Рейгара. Мальчик Лианны. Мой по клятве, если не по крови. Это был самый бесчестный поступок в моей жизни — лгать в лицо своему королю, чтобы узаконить сына его самого ненавистного врага. И я бы сделал это снова. Тысячу раз. Король ничего не предпринял в тот день. Он не осознал правды, даже когда она была прямо перед ним — даже когда одного взгляда на его слишком точеное и красивое лицо, на его фиолетовые глаза было бы достаточно. Нет, они вспоминали об Эшаре Дейн, когда видели его — о слухах, которые я распространил. Джон стоял гордо в тот день, глядя прямо перед собой, и ни один мускул не дрогнул на его лице. Я не мог бы гордиться им сильнее. ***** Королевский тракт вился сквозь зеленое сердце королевства, словно старый шрам — растрескавшийся и поблекший, но так и не заживший. Днями мы путешествовали в неспокойной тишине; над нами развевались знамена: Баратеоны, Старки, Ланнистеры — три дома, связанных именами, но не миром. Лето густо разлилось в воздухе, и караван двигался медленно. Роберт много пил и громко хохотал, но даже его веселье не могло смыть подспудное напряжение. Королева ехала с осанкой из стекла и стали. Джоффри насмехался над всем подряд. Санса и Арья с каждой лигой отдалялись друг от друга всё сильнее. А Бран… Бран после Винтерфелла стал тише. Более наблюдательным. Повзрослевшим, хотя ему было всего восемь. А затем Арья исчезла. В одно мгновение она была рядом с септой Мордейн, в следующее — пропала. Паника ударила в грудь, как обухом. Я только успел вернуться в свой шатер, когда начались крики — не слова, а просто хаос выкрикиваемых стражей приказов. Мы искали её в лесу, когда пришла весть, что люди Ланнистеров нашли её. Я выскочил наружу прежде, чем успел застегнуть пояс с мечом. Впереди маячили королевские шатры, и еще до того, как я до них добрался, я увидел собирающуюся толпу: «красные плащи» выстроились по периметру, их лица были напряжены от замешательства и осторожности. Арья стояла в самом центре — дикая, яростная, с пылающими щеками и спутанными волосами. На её рукаве была кровь, но не её собственная. Кулаки были сжаты, а дышала она так, будто пробежала целую лигу. Рядом Санса, бледная как молоко, рыдала в объятиях септы Мордейн. Но именно Бран заставил меня замереть. Мой мальчик стоял между Арьей и «красными плащами», вросши ногами в землю, как корнями. В руках у него не было ни меча, ни щита, но с тем же успехом он мог бы быть облачен в сталь. Челюсти его были сжаты. В его глазах горел блеск, которого я никогда раньше не видел. Я видел такой взгляд на лицах мужчин перед битвой. — Бран, — позвал я. — Отступи. Он не шелохнулся. Он посмотрел на меня, но не так, как напуганный ребенок смотрит на отца. В его лице читался стыд, но не за себя. Его взгляд скользнул в сторону Джоффри. И тут я увидел его: сир Мерин Трант вел юного принца вперед, поддерживая его, словно костыль. Нарядный дублет Джоффри был разорван, испачкан кровью и грязью. Его правая рука была наспех замотана толстым слоем полотна, а нижняя губа дрожала при ходьбе. Его глаза мгновенно нашли Арью и вспыхнули. — Она натравила на меня своего зверя! — выплюнул он прежде, чем кто-либо успел заговорить. — Эта тварь укусила меня! Арья рванулась вперед: — Ты замахнулся сталью на Мику! У него даже палки не было! Бран перехватил её за запястье прежде, чем она успела пересечь невидимую черту, отделявшую её от Джоффри. — Арья, не надо, — его голос не сорвался на крик, но она всё равно замерла, сдерживая ярость лишь благодаря его крепкой хватке. Она посмотрела на него в замешательстве. Он не отпускал. — Что случилось? — спросил я, поворачиваясь к стражникам, затем к Сансе. — Рассказывай. Санса давилась словами: — Это… это всё произошло так быстро. Джоффри хотел только припугнуть его, но… но прибежал волк. — Неправда! — крикнула Арья. — Нимерия защищала меня. Он бил Мику — резал ему лицо! Он смеялся! Я повернулся к Брану: — Ты это видел? Бран кивнул. — Он выхватил меч, — сказал он. — Сын мясника побежал. Джоффри погнался за ним. Арья выбила меч у него из руки. Тогда Нимерия его укусила. Лицо Джоффри теперь было красным не от боли, а от ярости. — Ложь! Она лжет! Они все лгут! Я принц! Этот мальчишка посмел коснуться меня! — Мика коснулся палки, — отрезала Арья. — Ты назвал это схваткой на мечах. Он не знал, что ты имеешь в виду. Прежде чем я успел заговорить снова, по поляне будто пронесся холодный ветер, хотя воздух был неподвижен. Серсея Ланнистер заговорила так, словно была самим воплощением гнева. Она вышла вперед в сопровождении гвардейцев Ланнистеров. Её платье из зеленого с золотом шелка облегало её, как доспех. Выражение лица застыло ледяной маской. — Где волк? — спросила она достаточно громко, чтобы слышали все. Арья выдержала её взгляд: — Убежала. Я заставила её уйти. Теперь она свободна. Джоффри презрительно хмыкнул: — Трусиха. — Довольно, — наконец прогремел голос Роберта, краснолицего и отяжелевшего от вина. — Боги, что это еще за напасть? — Они натравили этого волка на моего сына, — сказала Серсея. — Правосудие требует крови. Роберт вздохнул и потер переносицу. — Серсея… — Она позволила этой твари искалечить его! — рявкнула Серсея. — Она сама призналась! — Волка нет, — сказал я. — Значит, сойдут и другие. Вскрик Сансы прозвенел, как колокол. — Нет… прошу тебя… отец, только не Леди! Она моя! Клянусь, она ни на кого даже не рычала! Серсея шагнула вперед: — Девчонка солгала. Её зверь напал на принца. Волк укусил особу королевской крови. Вы знаете, что за этим следует. Бран повысил голос: — Леди и Лето ничего не сделали. Нимерия ушла. Это несправедливо! Роберт переводил взгляд с нас на Джоффри, прижимавшего руку, как боевую рану. Затем на Серсею — её глаза были как раскаленные угли. Он не хотел этого. Это было очевидно. Но грань между политикой и желаниями стирается слишком легко. — Проклятье, — пробормотал Роберт. — Делайте это. Покончите с этим. Я шагнул вперед: — Таков ваш приказ, Ваше Величество? Он посмотрел на меня, уже отворачиваясь: — Да. Толпа на поляне начала расходиться, словно волна, разбившаяся о скалу. Стражники повели Джоффри обратно в его шатер. Серсея последовала за ним торжествующей походкой. Санса рыдала на руках у септы, моля о пощаде. Арья стояла неподвижно, плотно сжав губы и кулаки. Бран медленно повернулся ко мне. Было решено, что это сделаю я: волки принадлежали Северу. — Я не позволю им использовать топор чужака, — сказал я. — Это наше бремя. — Я пытался, — сказал Бран. — Я знаю, — ответил я голосом, похожим на скрежет гравия. — Это и есть правосудие, отец? — Нет, — ответил я. — Это политика. ***** Ночь была тихой, лагерь притих под небом, тяжелым от звезд. Пиршество закончилось рано. Даже Роберт замолк после того, как злорадство Серсеи и нытье Джоффри истощили его терпение. Но я не мог спать. Я шел без факела, ведомый лишь памятью и лунным светом, пока не достиг небольшого загона, где держали лютоволков. Две тени шевельнулись при моем приближении. Леди медленно поднялась и подошла к ограде, прижав уши и поджав хвост. Она чувствовала: что-то не так. Я опустился на колени и прижал ладонь к грубому дереву. Она прильнула к ней головой. — Прости меня, — прошептал я. Она тихо, жалобно заскулила. В углу лежал, свернувшись клубком, Лето; его золотистые глаза слабо светились. Он глухо зарычал, когда я шевельнулся. Его недоверие стало глубже с того дня, как Бран встал перед королевой. Мой сын, которому было всего восемь, взял на себя роль, которую я не ожидал увидеть в нем еще долгие годы: защитника крови, родни и правды. Лето почувствовал тот же призыв. А Леди… Леди не сделала ничего, кроме того, что оставалась верной. И всё же утром она должна была умереть. Я закрыл глаза, прислонившись лбом к дереву. Мое дыхание превращалось в пар. В Винтерфелле мой отец всегда говорил, что долг — это костный мозг Старка. Долг. Холодный, как ветер, гуляющий по Стене; крепкий, как камень, высеченный самой зимой. Он учил нас словами и молчанием; взглядом, который слишком долго задерживался на нас за ужином; тяжестью великого меча Льда, покоившегося на его коленях. «Тот, кто выносит приговор, должен сам заносить меч», — говаривал он. И я жил по этим словам. Когда я сносил человеку голову, я смотрел ему в глаза и позволял ему видеть мои. Я позволял тяжести клинка давить на мою совесть, потому что это был единственный честный путь. Никаких палачей в масках, никаких шепотков и приказов в тайных покоях. Если ты не можешь забрать жизнь сам, значит, у тебя нет права отдавать приказ. Но что, если сам приговор несправедлив? Что, если преступление — вовсе не преступление, а хрупкая ложь избалованного принца и неприкрытая ярость раненой королевы? Что, если честь — истинная честь — означает неповиновение, а не покорность? Мои сапоги насквозь промокли в грязи этого лагеря, густой, как смола в темноте. Южная политика оставляет на коже не только грязь; она оставляет гниль в душе. Их честь — это пергамент и краска, она измеряется услугами и взвешивается на весах того, кого ты можешь тихо предать. А я втянул своих детей в эту трясину, думая, что смогу защитить их северной сталью и упрямым молчанием. Я снова подумал о Бране. Всего восемь лет, еще мягкие черты лица, но когда он встал между Арьей и этими людьми в золотых плащах, я увидел, как в нем пробуждается нечто древнее. Нечто не от меня и не от Кейтилин, а от крови, от самого Севера. Он не обнажил меча, но сам стоял подобно мечу. Мальчик, еще не видевший битв, противостоял принцу и королеве ради своей сестры. Арья, дикая и безрассудная, встретила Джоффри, как волчица, оскалившая зубы. Я видел, как сжимались её кулаки, как каменела челюсть, как темнели глаза от ярости, пугающей в ком-то столь малом. Она бы не уступила. А Санса… боги, помогите мне, она ломалась под этим гнетом. Смягченная придворной жизнью, очарованная сказками южан, которые никогда не склоняли колени перед чардревом. Её слезы были настоящими, но столь же настоящим было и замешательство, и стыд от желания верить в сказку, которая никогда не полюбит её в ответ. Она оплакивала Леди уже сейчас, еще до того, как приговор был оглашен. И волки. Их волки. Нет… не просто волки. Тотемы. Стражи. Связанные кровью и судьбой с детьми, которые их нашли. Духи старого Севера, возрожденные из иной эпохи. Я наблюдал, как они росли из неуклюжих, спотыкающихся щенков с чересчур большими головами в стремительные безмолвные тени, двигающиеся с целеустремленностью и терпением, достигнув размеров взрослых обычных волков. Лето — вечно бдительный. Леди — уравновешенная и грациозная. Нимерия — яростная и хитрая. Они были больше, чем питомцы. В каком-то смысле, который я не мог облечь в слова, они были самими детьми. Думаю, даже мейстер Лювин чувствовал это, хотя он никогда бы не заговорил о магии. Лютоволки принадлежали им. Старкам. Возможно, богам. «Старые боги не говорят на Юге, — подумал я. — Их рощи исчезли, их деревья срублены и обтесаны, их глаза выколоты или оставлены гнить в забытых богорощах, подобных заросшим мхом гробницам». Но волки говорят. Они говорят воем, взглядами и безмолвной верностью. Они чувствуют, когда происходит зло. И теперь Юг требовал их молчания. Леди никогда не причиняла вреда живой душе. Лето не делал ничего, кроме защиты своей стаи. И всё же оба были осуждены — не за то, что они совершили, а за то, кем они были. За то, кому они принадлежали. Само их существование было оскорблением для двора. Напоминанием о том, что не всё склоняется в поклоне. Что не всякая власть носит шелк. «В последнее время я всё больше и больше начинаю рассуждать как Джон…» Я стиснул челюсти, чувствуя старую боль в ноге, где меня когда-то задело копьем на Трезубце. Эта боль всегда возвращалась к дождю. Дождь снова собирался. Я следовал правилам. Я преклонил колено. Я хранил молчание, терпя пренебрежение, шепотки и заговоры, едва различимые в свете факелов. Я и так уже предатель: я заставил Роберта смотреть в глаза сыну Рейгара, а в следующее мгновение — узаконить его и возвысить до лорда. Но я не стану убивать волков моих детей. Я не принесу эту последнюю жертву на алтарь королевской милости. Пусть называют это изменой. Пусть ставят под сомнение мою честь. Я знаю, что это такое. И я знаю, чем она не является. Я медленно поднялся; колени затекли от холодной земли, но решение затвердело внутри меня, как сталь, слишком долго пролежавшая в горне. Никто другой не занесет клинок. Потому что никто другой не узнает, что никакой смерти не будет. ***** Ночь затаила дыхание, когда я призвал единственных людей, которым мог доверять. Джори Кассель. Халлис Моллен. Десмонд. Люди Севера с мудрыми глазами и долгой памятью. Они встретили меня на краю лагеря, у пней вырубленной богорощи на тропе к ручью. — Возьмите плащи, — велел я им. — И клинки, но никаких знамен. Мы шли к загону под покровом тьмы. Джори поднял бровь: — Волки? Я кивнул: — Сегодня они не умрут. Они обменялись взглядами. Никто не улыбнулся. Но я увидел, как понимание осело в их душах, подобно зимней изморози. — Каков план? — спросил Халлис, уже развязывая веревку. — У мясника к фургонам привязана пара полудиких псов, — сказал я. — Серые и бледные как снег. По размеру почти подходят. Мы измажем их кровью и скажем, что волки взбесились ночью. Что мы сделали то, что должно. — Сойдет… если никто не будет присматриваться, — заметил Десмонд. — Никто не будет, — ответил я. — Королеве нужен труп, а не истина. Она не получит ни того, ни другого. Ворота со скрипом открылись. Лето метнулся наружу, как тень, проскользнув мимо меня прямо в лесную чащу. Я не стал его останавливать. Этот зверь слишком сильно сросся с душой Брана, чтобы снова сажать его в клетку. Леди медлила. Она подошла ко мне в последний раз. Я опустился на колени, зарылся лицом в её мех и прошептал: — Охраняй их. Всех их. Она один раз лизнула меня в щеку. Затем развернулась и исчезла вслед за Лето в черноте леса. Дальше мы работали быстро. Псы сопротивлялись, но у северян поводки были крепче шелка, а нервы — сильнее чувства вины. Когда мы закончили, подставные трупы, завернутые в плащи, пропитанные кровью и изрубленные на куски, лежали на земле. На рассвете я обратился к людям в последний раз. — Никто не должен проронить об этом ни слова. Лгать короне — это измена. Но я лучше предстану перед судом богов, чем перед двором львов и павлинов. Джори кивнул: — Волки живы. Это и есть правосудие. Я кивнул каждому из них и отвернулся. Всё было кончено. Той ночью Север не склонился. ***** Санса в то утро была тихой. Слишком тихой. На ней было светло-голубое платье, которое ничуть не оживляло её бледность. Подол был в пыли, а руки неподвижно лежали на коленях, сложенные так, будто она забыла, что они могут двигаться. Она сидела на маленькой скамье у своего шатра под жидким утренним светом, который слабо пробивался сквозь серое небо. В воздухе всё еще пахло дымом костров и сырым холстом. Вокруг лагерь медленно оживал: глухо стучали по грязи сапоги, слышался ропот голосов, фырканье беспокойной лошади, — но ничто из этого не трогало её. Септа Мордейн стояла неподалеку; её спина была прямой, а выражение лица — нечитаемым, словно у статуи, ожидающей, когда её отпустят. Руки она сцепила перед собой так крепко, что они слегка дрожали, хотя она и старалась сохранять самообладание. Она была созданием церемоний и правил, обученным гимнам и осанке, но не тишине подлинного горя. Ей нечем было утешить девочку, и она это знала. Я подошел к дочери медленно, как подходят к раненому зверю. Санса не подняла глаз. Её пальцы один раз дернулись и снова застыли. — Я слышала, — сказала она прежде, чем я успел заговорить. Голос её был сухим, как палая листва после заморозков. — Про Леди. Я опустился перед ней на колени. Здесь не было ни стражи, ни знамен, ни двора. Только отец перед своим ребенком. — Я сделал то, что должен был, — сказал я. Санса посмотрела на меня сверху вниз. Её глаза покраснели от слез, пролитых за долгие часы. То были слезы, что оставляют после себя лишь пустоту. — Она этого не заслужила, — прошептала она. — Но теперь её нет. Так что это не важно. Эти слова ужалили сильнее любого обвинения. В них не было гнева — только опустошенность. Она не пыталась винить меня. Она просто приняла утрату так, как принимают холод. Я видел, как за её взглядом рушатся очертания её мечтаний. Мне хотелось сказать ей правду. Хотелось сказать: «Она жива. Она в безопасности. Однажды ты услышишь её голос в лесу, и она придет к тебе, когда ты будешь готова». Я хотел прижать её к себе и сказать, что мир не отнял у неё всё. Но Санса… она верила в истории. В песни о рыцарях и благородных королевах, в красивые сказки, где принцесса улыбается сквозь слезы. Эта вера была сейчас хрупкой, надтреснутой и залатанной болью; я боялся, что если открою ей правду слишком рано, это может сломить её окончательно. Ей нужно было за что-то держаться. За что-то простое. За что-то окончательное. — Она теперь с богами, — сказал я вместо этого тихим голосом. — И она знала, что ты любила её. Санса закрыла глаза, и на мгновение я увидел, как её губы сжались, будто она сдерживала что-то внутри. Крик. Рыдание. Мольбу. Но это прошло, и она лишь кивнула — слабо, будто не знала, что еще ей остается делать. Я медленно поднялся, положив руку ей на плечо. Я оставил её там, под бледным небом, наедине с безмолвной септой и осколками девичьей веры. Позже я нашел Арью и Брана у края лагеря, под обглоданными останками сосны, которую много сезонов назад опалила молния. Арья вцепилась в него, обхватив руками его маленькое тело и уткнувшись лицом ему в грудь. Её плечи вздрагивали от тихих всхлипов человека, который не хочет, чтобы его видели плачущим — даже брат, который её обнимает. Бран нежно гладил её по волосам — как мальчик, который еще слишком юн, чтобы знать, как утешать, но всё равно пытается. Он держал её с тем торжественным терпением, что приходит к тем, кто уже заглядывал горю в глаза. Когда он увидел меня, наш взгляд встретился — спокойный, твердый, старше, чем полагалось его годам. — Всё будет хорошо… — тихо сказал он. Арья так и уснула: лицо в слезах и пятнах грязи, глаза опухшие. — Это ведь был не Лето? — спросил он. Я промолчал. Мне и не нужно было отвечать. Он долго смотрел на меня, и вдруг его голос дрогнул. — Спасибо, — прошептал он. — Спасибо. Я обнял их обоих: Бран прижался с одной стороны, Арья — с другой, а мой плащ укутал их маленькие тела, словно щит от всего мира. Я не говорил. Не было слов, способных объяснить то, что я совершил, или почему я это сделал. Была лишь тихая сила отцовских рук и эхо того, что еще можно было спасти. — Никто не должен знать, Бран. Никто, — сказал я, но Бран и так это понимал. Той ночью, когда лагерь затих и костры догорели, я стоял один у кромки леса. Звезды наверху были рассыпаны и бледны, будто и они не были уверены в своем месте на этом небосводе. Деревья мерно качались на ветру, перешептываясь на старом языке — том самом, которым ни один человек так и не овладел по-настоящему, даже Первые Люди. Я слушал. Сначала был только ветер. Затем, издалека — едва слышный, как рябь на воде — донесся одинокий вой. Долгий и низкий. Он прокатился над холмами, точно туман. К нему присоединился другой. А затем еще один. Леди. Лето. Нимерия. Хорошо, — подумал я. — Бегите далеко. Бегите быстро. Бегите свободными. Боги в ту ночь промолчали. Но волки заговорили. И на время этого было достаточно.