Часть 2

О помолвке объявили через два дня — на главной площади. Город отреагировал быстро и шумно. Люди расходились плотными потоками: кто-то спешил домой, чтобы поделиться новостью с семьёй и соседями, кто-то — начинал готовиться без промедления. Даже те, кто не верил в пышность королевских торжеств, понимали: на свадьбу такого масштаба потребуется больше времени, чем у короны было в запасе. Утро могло бы быть самым обычным — одним из многих за этот относительно спокойный год. Если бы не звон колоколов на центральной башне. Колокола никогда не били напрасно. Их звук означал беду: нападение, пожар, убийство. Или нечто хуже — то, о чём ещё не успели придумать слова. Молва разнеслась по городу меньше чем за час. В правящей семье случилось несчастье. Принцесса Айлин пропала. Или сбежала. Каждый выбирал версию по вкусу. — Я не хочу слышать ваших оправданий! — голос Магры сорвался на крик. — Просто найдите её! — Вы должны были стеречь её! Днём и ночью! Крики обезумевшей матери доносились до лестницы. Тамакти Джун услышал их ещё до того, как переступил порог. В комнату он вошёл одновременно с молодой служанкой Айлин. Девушка дрожала так, что едва удерживала шнурок в руках. — Мы обыскали её покои, моя королева, — выдохнула она. — Узлы были спрятаны в камине. Служанка протянула шнурок. — Это послание. От Бабы Восса. Он… он ждёт её у горного племени Северной Равнины. Одну. В комнате повисла тишина. Магра взяла шнурок. Пальцы её двигались медленно, привычно, будто она надеялась, что узлы изменятся под прикосновением. Морщина между бровей становилась всё глубже. Она знала — ещё до того, как призналась себе — что эти узлы не принадлежат Бабе. Но всё равно перебирала их снова и снова, словно могла нащупать опровержение. — Зачем Баба позвал её?.. — произнесла она почти шёпотом. Ответ прозвучал со стороны Тамакти — ровно, без колебаний. — Он не звал. Магра подняла голову. — Это ловушка, — продолжил генерал. — Мы сожгли это племя три зимы назад. Слова легли в тишину тяжело и окончательно. Тамакти Джун не терял времени. Приказ был отдан сразу — короткий, чёткий. Люди не задавали вопросов. Они уже знали: если генерал говорит таким тоном, значит, счёт идёт не на часы. Он проверил снаряжение сам — привычка, от которой не отказался даже теперь. Меч, ремни, нож. Всё на своих местах. — Северная Равнина, — повторил он, будто пробуя слова на вкус. Слишком очевидно. Слишком грубо. Ловушки редко бывают изящными. Они бывают убедительными. — Сколько людей вы берёте? — спросила Магра. — Столько, сколько нужно, чтобы не оставить следов, — ответил он. — И достаточно, чтобы вернуться. Она молчала. — Если это действительно ловушка… — начала она. — Она им не нужна, она - приманка. Тамакти Джун выехал из города до того, как солнце поднялось высоко. Лошадь под ним шла ровно, без суеты, словно чувствовала его настроение. Он взял лучших — не самых быстрых, а самых молчаливых. Людей, которые умели ехать часами, не задавая вопросов, и останавливаться по одному его жесту. Северная Равнина. Название застряло в голове, как плохо завязанный узел. Он прокручивал маршрут снова и снова. Дороги. Перевалы. Старые тропы, которыми больше не пользовались. Места, где удобно устроить засаду — и где он сам не раз устраивал такие же. Слишком открыто. Слишком демонстративно. Айлин выехала из города ещё до того, как улицы наполнились голосами. Лошадь была не из лучших — спокойная, привыкшая к неторопливым прогулкам, а не к долгому пути. Айлин не стала менять её. Она не собиралась ехать быстро. По крайней мере, так она думала. Теперь дорогу приходилось держать в голове. Северная Равнина. Горное племя. Одна. Она повторяла это про себя, словно слова могли заменить карту. Пальцы то и дело сжимались на поводьях — слишком сильно. Лошадь чувствовала напряжение, сбивалась с шага, фыркала. Айлин заставила себя ослабить хватку. Она не боялась. По крайней мере, не так, как ожидала. Страх был не резким — не тем, что заставляет разворачиваться назад. Он был тянущим, вязким, похожим на усталость после бессонной ночи. На сомнение, которое приходит слишком поздно, чтобы от него избавиться. Иногда ей казалось, что она слышит шаги. Тогда Айлин останавливалась, замирала, прислушивалась. Лес отвечал тишиной. Это было неправильно. Она знала это так же ясно, как знала дорогу к дому в детстве: если здесь кто-то живёт, лес не молчит. Всегда есть звуки — дыхание, движение, чужое присутствие. Но всё вокруг было пусто. Айлин поймала себя на том, что снова и снова прокручивает в голове короткие фразы, которые привели её сюда — как будто могла проверить их ещё раз, убедиться, что не ошиблась. — Он бы не стал, — сказала она вслух. Голос прозвучал слишком громко. Лошадь дёрнула ухом и замедлила шаг. Впереди показалась линия камней — странно ровная, будто кто-то нарочно расчистил землю. Айлин остановилась. Сердце ударило сильнее. Она не знала, чего ждёт — знака, голоса, движения. Чего угодно, что подтвердило бы: она не ошиблась. Что всё это — не напрасно. Но лес по-прежнему молчал. И в этом молчании Айлин впервые по-настоящему поняла: если здесь и правда кто-то есть — он уже знает, что она приехала. Она осталась в седле, не решаясь ни спешиться, ни повернуть назад. Иногда самое опасное — это не сделать шаг. А понять, что каждый следующий будет неправильным. Айлин услышала их раньше, чем увидела. Не шаги — лошадь под ней вдруг насторожилась, дёрнула ухом, сбилась с шага. Айлин инстинктивно потянула поводья, наклонилась вперёд — и в этот момент из-за камней метнулась тень. Удар пришёл сбоку. Кто-то врезался в неё плечом, толкнул с силой, без попытки удержать. Айлин не успела ни закричать, ни ухватиться за седло. Мир перевернулся. Земля ударила в висок. Резко. Глухо. Так, что свет вспыхнул под закрытыми глазами. Лошадь рванула вперёд, вырвав поводья из её рук. Айлин попыталась вдохнуть — и не смогла. Воздух ушёл, будто его выбили из груди. Камни врезались в спину, в плечо, в голову. Боль была слишком сильной, чтобы кричать. Кто-то схватил её за плащ, перевернул на спину. Над ней склонились лица — расплывчатые, чужие. Слова звучали глухо, будто из-под воды. — Жива? — Да… кажется. Кто-то с силой надавил на грудь. Айлин судорожно вдохнула и закашлялась. Мир снова поплыл. Холодная верёвка легла на запястья. Натянулась. Затянулась. Она попыталась дёрнуться — тело не послушалось. Голова кружилась всё сильнее, темнота подступала волнами. Последнее, что она почувствовала, — как её поднимают, не заботясь о боли, и резкий запах кожи и пота совсем рядом. Потом стало темно. ⸻ Айлин очнулась от холода. Камни под спиной были жёсткими, неровными. Голова гудела так, будто внутри били колокол. Она попробовала пошевелиться — запястья отозвались болью. Связана. Память возвращалась обрывками: падение, удар, лошадь, исчезающая из поля зрения. Она открыла глаза. Огонь. Тени. Мужские голоса. — Очнулась. Её перевернули на бок, потом снова на спину. Проверили верёвки — дёрнули, затянули крепче. — Живая, — сказал кто-то. — Нам больше и не надо. — Это она? — Она. Имя не прозвучало. Айлин сглотнула. Во рту было сухо, горло саднило. Каждый вдох отдавался тупой болью в голове. Она старалась дышать ровно, но дыхание всё равно сбивалось. — И как долго нам ждать? — Потерпите, — ответил другой голос. — Он обязательно придёт… Слова прозвучали спокойно. Почти уверенно. Айлин почувствовала, как холод пробирается глубже, под кожу. Не если. Когда. Она лежала неподвижно, глядя в темноту между языками пламени. Мужчины говорили рядом, не понижая голосов, словно её здесь не было вовсе. Иногда смеялись. Иногда спорили. Кто-то пил. Айлин закрыла глаза. Страх пришёл не сразу. Сначала было онемение. Потом — дрожь, медленная, неконтролируемая, поднимающаяся от живота к груди. Камни тянули холод, верёвки жгли кожу, ночь давила тишиной между голосами. Он придёт, — сказала она себе, не зная, молится ли или просто цепляется за последнюю мысль. Где-то рядом кто-то засмеялся. Кто-то пнул полено в костёр. И тогда Айлин поняла: её не похитили — её положили здесь, как знак, и ждали, когда за ним придут Он появился не сразу. Айлин поняла это по тишине. Разговоры вокруг костра стихли сами собой, будто кто-то невидимый сжал горло лагерю. Шаги были спокойные, размеренные — не прячущиеся и не торопливые. Кто-то встал. — Командир. Айлин открыла глаза. Он остановился в нескольких шагах от неё. Высокий, сухой, с прямой спиной. Лицо — жёсткое, лишённое лишних эмоций. — Это она? — спросил он. — Она. Он подошёл ближе и остановился. Слишком близко, чтобы не чувствовать его присутствие. — Дитя, — произнёс он. — Ты ошибка природы. Айлин вздрогнула. — Без тебя этому миру было бы намного легче, — продолжил он спокойно. — Но сегодня мы здесь не из-за тебя. Он выдержал мгновение. — Не делай глупостей — и, возможно, доживёшь до утра. Он развернулся. Шаги удалились. Айлин осталась сидеть, не поднимая головы. Слова не складывались в мысли — только в ощущение. Ночь пришла незаметно. Огонь у костра осел, стал ниже. Тени вытянулись, расползлись по земле, смешались между собой. Те, кто ещё держался настороже, расслабились первыми — именно потому, что ничего не происходило. Айлин слышала, как меняется лагерь. Сначала — голоса. Они стали громче, свободнее, слова цеплялись друг за друга, теряли форму. Потом — смех. Короткий, резкий, неуместный. Такой, от которого внутри всё сжималось. Её почти не трогали. Иногда кто-то проходил слишком близко. Камешки шуршали под сапогами, ткань задевала её плечо. Верёвки оставались на месте — проверенные, надёжные. О ней помнили ровно настолько, чтобы не забыть. Айлин старалась не двигаться. Каждое движение отзывалось болью в голове. Удар всё ещё жил где-то за глазами, пульсировал, напоминая о себе. Холод поднимался от камней, пробирался под одежду, в кости. Она дрожала. Сначала едва заметно. Потом сильнее. Остановить это не получалось. — Эй, — сказал кто-то неподалёку. — Она спит? — А какая разница? — отозвался другой. — Связанная никуда не денется. Смех. Глоток. Запах вина стал резче. Айлин приоткрыла глаза. Огонь расплывался пятнами. Лица было трудно различить — только силуэты, движения, приближение и отдаление. — Командир сказал — не трогать, — буркнул кто-то. — Он сказал — нужна живой, — ответили ему. — А остальное он не уточнял. Айлин задержала дыхание. Сердце билось быстро, неровно. Мысли путались. Она попыталась считать вдохи — как делала раньше, когда становилось страшно. Раз. Два. Три. Кто-то подошёл ближе. Не резко. Не угрожающе. Просто слишком близко. Она почувствовала это кожей — чужое тепло, запах, движение воздуха. Верёвки вдруг показались особенно тугими, будто затянулись сами собой. — Не дёргайся, — сказал голос почти у самого уха. — Я просто посмотрю. Айлин сжала зубы. Губы задрожали, но она не позволила себе издать ни звука. Где-то в стороне кто-то уронил кружку. Металл звякнул о камни. Кто-то выругался. Смех прокатился по лагерю — громче, чем нужно. Айлин лежала неподвижно, считая удары сердца. Она поняла это не сразу — не мыслью, не словами. Телом. Пока они ждали Тамакти Джуна, она оставалась здесь — с теми, кому ждать было уже слишком долго. Командир ушёл. Огонь горел. Ночь становилась глубже. И правила, о которых говорили днём, больше не звучали одинаково убедительно для всех. Они дёрнули её резко, без предупреждения. Айлин закричала — впервые по-настоящему. Не сдавленно, не сдерживаясь. Крик вырвался сам, хриплый, сорванный, и тут же утонул в ладони, прижатой к её рту. — Тихо! — рявкнул кто-то. Она вывернулась, отчаянно, не думая. Зубы сомкнулись на чужой коже. Вкус крови ударил в рот. — Ах ты… Удар пришёл сразу. Тяжёлый, глухой. Айлин вскрикнула и рухнула на землю. Мир качнулся, в ушах зазвенело, перед глазами вспыхнули пятна. — Держи крепче, — сказал кто-то со смехом. — Дикая. Её тащили прочь от костра. Она цеплялась ногтями за землю, за траву, за камни. Кричала, пока голос не стал ломаться и срываться. Страх бился в груди так сильно, что казалось — он разорвёт её изнутри. — Не надо… — вырвалось у неё. — Пожалуйста… Ответом был смех. Ткань рвалась с сухим треском. С неё сдёрнули остатки одежды, грубо, рывком. Холод ударил по коже, и Айлин снова закричала — уже от ужаса. — Чувствуешь, — сказал один, проводя ладонью по её спине. — Холодная. Как и положено ведьме. Её прижали лицом к земле. Влажная грязь, камни. Чья-то нога вдавила спину, выбивая воздух из лёгких. Айлин задыхалась, плакала, кричала в землю, пока горло не стало гореть. — Держи, — сказал другой. — Сейчас отметим. Она почувствовала нож. Айлин дёрнулась всем телом, выгнулась, билась в удерживающих руках. Смех звучал рядом — ленивый, довольный. — Не спеши, — сказал кто-то. — Пусть знает. Сначала было давление. Потом — жжение. Боль вспыхнула резко, без предупреждения. Айлин закричала так, что голос сорвался в хрип. Слёзы текли сами, дыхание рвалось, тело билось, но её держали крепко. — Ведьма, — сказали рядом. — С глазом. Нож двигался медленно. Намеренно. Смех не стихал. — Жива же, — бросил кто-то. — Значит, годится. Холод, боль и страх смешались в одно. Она не могла вдохнуть глубоко — только короткими, рваными глотками воздуха. — Ну что, — сказал один. — Может, теперь согреешь нас, принцесса? Поблагодаришь за наше гостеприимство? Уверен, парни …  Он не договорил. Звук был странный — влажный, захлёбывающийся. Айлин подняла голову. Один из них пошатнулся. Из его спины торчало копьё. Он попытался вдохнуть — и захлебнулся кровью, рухнув на колени. В следующую секунду всё взорвалось. Металл. Крики. Удары — быстрые, беспощадные. Айлин увидела его сквозь пелену слёз и боли. Он двигался без слов. Убивая точно, без колебаний, с особой жестокостью, разрубая тела всех отступников на части.  Всё вокруг было залито кровью врага, и закончилось быстрее, чем она успела осознать. Тишина накрыла резко. Айлин дрожала. Сильно. Неконтролируемо. Она не поняла, как оказалась прижата к нему. Просто вдруг почувствовала тепло, сильные руки  на своей голой спине. Шкуру, опустившуюся на её плечи через мгновения . Она вцепилась в него, будто если отпустит — мир снова рухнет. Тамакти замер на мгновение. Потом осторожно, неловко обнял её, прижимая ближе, закрывая собой от ночи и тел на земле. — Всё, — сказал он глухо. — Я здесь. И только тогда Айлин разрыдалась — по-настоящему, без остатка. Он держал её так, как держат не раненых — а тех, кто едва остался в себе. Айлин трясло. От холода, от боли, от того, что всё ещё было слишком близко. Она уткнулась лбом ему в грудь, не поднимая головы, цепляясь за шкуру пальцами так, что ногти болели. Тамакти не говорил больше ни слова. Он медленно провёл ладонью по её волосам — один раз, осторожно, словно проверяя, что она здесь, жива. Его дыхание было ровным, но внутри всё ещё гудело — от ярости, от опоздания, от мысли, как близко он был к тому, чтобы не успеть. Он поднял её на руки — легко, как будто она ничего не весила. Айлин не сопротивлялась. Только сильнее прижалась, спрятав лицо. Тамакти шагнул прочь от реки, унося её из темноты. И ночь впервые отступила. Он нёс её, считая шаги. Так было проще. Шаги не требовали мыслей.  Её боль была рассчитана. Вымерена под него. Тамакти знал такие ловушки. Он сам их строил. Знал, как выбирают приманку — не ценную, а значимую. Ту, ради которой придут. Он сжал зубы. Айлин ничего не сделала. Ни шага, ни слова. Она просто существовала — и этого оказалось достаточно, чтобы на неё нацелили нож. Он не имел права позволить этому случиться. Ни как генерал. Ни как тот, кого выбрали причиной. Он ощущал шершавый край ткани под пальцами — там, где шкура прикрывала её спину. Знал, что под ней — рана. Не просто порез. Знак. Унижение, которое не смывается. Это останется с ней. Эта мысль ударила сильнее любой боли. Тамакти шёл ровно, не ускоряясь, потому что если бы позволил себе шагнуть быстрее — позволил бы и гневу выйти наружу. А гнев сейчас был опасен. Для неё. Она жива. Этого было недостаточно. Но это было всё, что он успел вырвать у ночи. Айлин очнулась от холода. Он не был резким — скорее тянущим, медленным, будто ночь всё ещё держала её за кожу. Тело болело целиком. Она попыталась вдохнуть глубже — и застонала. — Тише. Голос был рядом. Ровный. Сдержанный. Айлин вздрогнула и распахнула глаза. Над ней был низкий тканевый потолок, запах дыма, кожи, лошадей. Лагерь. — Вы в безопасности, — сказал Тамакти Джун. — Здесь повсюду мои люди. Слова были произнесены спокойно, почти официально. Как доклад. Айлин сглотнула. Горло саднило. — Они ведь все… — вырвалось у неё с надрывом. — Ваши люди. Тишина сгустилась. — Где… — голос сорвался, ей пришлось остановиться. — Где они? — Мертвы. Факт. Без оттенков. Она закрыла глаза. Не от облегчения — чтобы удержаться. — Мы задержимся здесь, — продолжил он. — По меньшей мере на день. В таком состоянии Вам нельзя ехать. Тишина в шатре стала плотнее. — Я позову женщину, — сказал он наконец. — Она осмотрит Вас. Через несколько минут в шатёр вошла женщина. Айлин почувствовала это по шагам, по изменению воздуха. Движения у неё были уверенные, без суеты. Ткань зашуршала. Айлин напряглась всем телом. Первое прикосновение заставило её вздрогнуть. Она старалась дышать ровно. Не думать. Когда ткань приподняли со спины, холод коснулся кожи. Женщина замерла. На долю секунды дольше, чем нужно. — Это знак, — сказала она тихо. Тамакти не двинулся. Не изменил дыхание. Но внутри что-то встало на своё место — тяжёлое, неизбежное. Глаз. Он знал этот символ. Знал, как именно режут, когда хотят оставить след. Как смеются в этот момент. Как называют это «работой». Двадцать лет. Двадцать лет он был частью этого. Женщина наложила повязку. Аккуратно, без лишних слов. Айлин лежала неподвижно. Сил говорить не было. Тьма снова начинала завладевать её сознанием, даря столь нужное забвение. Пленных держали в стороне от шатров. Связанные, сидящие на земле, под охраной. Они не говорили. И он не спрашивал. Тамакти остановился в нескольких шагах, ощущая их присутствие так же ясно, как холод ночи. «Они ведь все… — Ваши люди». Фраза вернулась внезапно. Он сжал челюсти. Он знал, сколько жизней осталось за его спиной. Не считал — знал порядок. Тысячи. Сотни сожжённых деревень. Земля, выжженная дотла, потому что так было быстрее и надёжнее. Он привык не оглядываться. Привык, что страх — инструмент. Привык, что смерть — часть порядка. Но убивать своих — к этому нельзя было привыкнуть. Они ушли сами. Сказали, что не примут новый мир. Что зрение — проклятие. Что его приказы — предательство. Он позволил им уйти. А они вернулись. С ножом. С девочкой, которую нельзя было трогать. Они не оставили мне выбора. Мысль была холодной. Окончательной. Тамакти сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Крики раздались почти сразу.