Часть 6

Тамакти не пришёл в себя, когда его принесли. Это Айлин поняла сразу — по тому, как тяжело и неестественно лежало его тело, как голова была повернута вбок, будто он не выбирал этого положения. Дыхание — глубокое, неровное, с паузами, от которых внутри неприятно холодело. — Кладите сюда, — рявкнула целительница. Голос у неё был сухой, хриплый, как у человека, который много лет кричал поверх боли и смерти. Старая. Сутулая. С руками, в которых не было ни дрожи, ни сомнений. Воины слушались её без возражений — не потому что она была мягкой. А потому что знали: она вытаскивала тех, кого уже списали. — Меч — в сторону. Доспехи не снимайте. Я скажу когда. Айлин стояла у стены, чувствуя себя лишней. Здесь всё было иначе, чем в залах дворца. Не было ни почтения, ни титулов. Только плоть. И последствия. — Ты, — целительница ткнула пальцем в её сторону, не оборачиваясь. — Зрячая? Айлин кивнула. — Тогда смотри и делай, как скажу. Руки чистые? — Да. — Если станет дурно — падай сразу. Под ногами не путайся. Она подошла ближе. Тамакти лежал неподвижно. Его доспехи были рассечены и смяты, будто по ним били намеренно — не чтобы убить сразу, а чтобы сломать. Целительница взяла нож и начала медленно срезать кожу ремней, не заботясь о красоте движений. Металл глухо стукнулся о камень. Потом ещё один. Айлин смотрела — и впервые видела его таким. Не генералом. Не фигурой, от которой замирают залы. А человеком, тело которого больше не держало форму. Когда ткань под доспехами разрезали, Айлин непроизвольно задержала дыхание. Торс был покрыт шрамами. Старыми. Неровными. Некоторые — такие, какие оставляет не клинок, а огонь. Она вдруг ясно поняла: это не человек, которого щадили. Никогда. — Сюда смотри, — сказала целительница. — Видишь края? Колотая. Глубоко. Если не загноится — повезёт. Она сунула Айлин чашу с тёмной мазью. — Наносишь тонко. Не жалея. Он без сознания, но боль всё равно услышит. Айлин подошла ближе. Настолько близко, что могла рассмотреть каждую царапину, каждую трещину кожи. Руки дрожали. Не от отвращения — от осознания. Это был первый раз, когда она прикасалась к нему. Не в беге. Не в порыве. А здесь — среди крови и запаха трав. Она коснулась кожи кончиками пальцев — осторожно, будто боялась, что он исчезнет. Тёплый. Живой. Айлин быстро отдёрнула руку и снова заставила себя дышать. — Спокойнее, — буркнула целительница. — Он не из стекла. Айлин кивнула и снова коснулась — теперь увереннее. Провела мазью вдоль раны, стараясь не думать о том, что делает. Но мысли всё равно лезли. Сколько раз его так резали? Сколько раз он вставал? И сколько боли он просто… пережил? Он дёрнулся. Негромко. Рефлекторно. Айлин замерла. — Продолжай, — сказала целительница. — Если очнётся — я скажу. Она продолжила. Каждое прикосновение давалось труднее, чем предыдущее. Не потому что это было неприятно. А потому что впервые он был не недосягаем. И это пугало. Когда перевязки были закончены, Айлин отошла на шаг, чувствуя, как горят ладони. — Завтра придёшь снова, — сказала целительница. — Мне нужны глаза. И руки, которые не боятся. Айлин кивнула. Она посмотрела на него ещё раз. И впервые подумала не о том, что он вернулся. А о том, какой ценой. И с этим знанием жить стало почему-то тяжелее, а не легче. Он понял, что она здесь, ещё до того, как услышал шаги. Воздух рядом менялся — становился осторожным. — Генерал, — сказала Айлин чуть тише, чем вчера, но с теплом.  Он открыл глаза не сразу — медленно, будто проверяя, не мерещится ли. — Принцесса, — отозвался он. — Вам не следовало утруждать себя. Она улыбнулась — он этого не видел, но услышал по голосу. — Это совсем не трудно, — сказала она быстро. — Мне даже… приятно. Я рада, что могу помочь. Он ничего не ответил. И она, не дожидаясь разрешения, подошла ближе — сегодня увереннее, чем в первый раз. — Целительница сказала, что раны выглядят лучше, — добавила она. — Я подумала… может, я принесу вам обед позже? Я знаю, вы обычно отказываетесь, но… — В этом нет необходимости, — перебил он спокойно. Не резко. Просто сразу. Айлин на мгновение замолчала. Потом всё же кивнула, будто он мог это увидеть. — Конечно. Простите. Она занялась повязками. Движения были аккуратные, но теперь в них чувствовалась не робость, а желание быть полезной. Она старалась — слишком старательно. — Если будет больно, скажите, — сказала она. — Я могу остановиться. — Продолжайте, — ответил он. Это было не разрешение. Это был приказ, произнесённый мягко. Айлин сглотнула, но подчинилась. Пауза затянулась. И вдруг она сказала — как будто не выдержала тишины: — Спасибо вам. Он чуть повернул голову. — За что именно? — спросил он нейтрально. Она замялась. Слова вырвались сами — искренние, неотфильтрованные. — За то, что вы спасли меня. Пауза. Слишком длинная для простого «пожалуйста». И прежде чем он успел ответить, она вдруг добавила — быстрее, чем следовало, будто боялась передумать: — И… ещё. У вас просто невероятная лошадь. За время вашего отсутствия мы с ней, кажется, подружились. Она… она тоже по вам тосковала. Она осеклась. Замолчала, будто только сейчас поняла, что сказала лишнее. Тишина стала плотнее. Он не улыбнулся. Не смягчился. Даже дыхание не изменилось. — Я рад, — сказал он наконец ровно, — что смог вернуть дочь её матери. Слова были безупречно выстроены. В них не было ни лошади. Ни тоски. Ни её. — Да, — тихо сказала Айлин. — Конечно. Она снова наклонилась к повязке, но в движениях появилась осторожная скованность — не из-за боли. Что-то внутри неловко осело. Не слёзы. Не злость. Стыд. — Я приду завтра, — сказала она позже, уже у двери. — Если вы не против. — Как сочтёте нужным, принцесса. Снова правильно. Снова — на расстоянии. Айлин задержалась на мгновение, будто надеясь, что он добавит хоть что-то ещё. Не добавил. Дверь закрылась. Тамакти некоторое время лежал, не двигаясь. Он уже понял, что происходит — не по словам, по интонации. По лишним фразам. По тому, как она тянулась продлить разговор. Этого он и опасался. Сейчас шла война. Не время для привязанностей, не время для надежд, которые неизбежно придётся ломать. Он знал, к чему они ведут, и не собирался позволять им появиться. Он помнил, сколько ей лет. И именно поэтому держал дистанцию. Лучше быть холодным сразу, чем позже объяснять то, что всё равно не изменится. Она вошла быстрее, чем обычно. — Генерал, — сказала Айлин почти бодро. — Доброе утро. Сегодня в её голосе не было осторожности. Она поставила чашу, развернула бинты так, будто уже имела на это право. — Жар почти прошёл, — сообщила она, снимая повязку. — Целительница сказала, что это редкая удача. Обычно после таких ран мужчины бредят дольше. В её словах звучала гордость. Как будто это её маленькая победа. — Я принесла свежий настой. Он горчит, но помогает быстрее срастаться тканям. Я попробовала сама — терпимо. Она чуть улыбнулась. — Кажется, я начинаю разбираться. Он слушал слишком внимательно. Тишина повисла между ними — не неловкая, а тёплая. И тогда, ровно и спокойно: — Вы не должны приходить сюда. Её пальцы замерли на бинте. — Простите? — Вам не следует находиться здесь. И тем более — так часто. — О ваших частых визитах уже начинают распространяться, — сказал он ровно. Айлин моргнула. Потом почти беспечно: — Ну и пусть шепчутся. Какая разница, что они говорят? — она чуть тише добавила: — К тому же… мы поженимся. Скоро. Он не перебил. Дал словам повиснуть. — Задача этого брака — принести тишину. — Для этого ваша репутация должна быть безупречной. И моя — тоже. Её дыхание стало ровнее. Слишком ровным. — Я просто перевязываю вам раны. — В Паяне не существует «просто», принцесса. Короткая пауза. — Вы — наследница. Не девочка из гор. Ей хотелось поверить, что дело только в репутации и политике. Что всё это — необходимость, расчёт, долг. Но его ровный, отстранённый тон говорил яснее любых объяснений. Айлин аккуратно уложила бинт, расправила край повязки — движения выверенные, почти безупречные. Теплота, с которой она вошла сюда, растворилась. Осталась привычная, сухая тишина. Два дня его никто не тревожил, кроме целительницы. Повязки менялись быстро, без разговоров. Воины заходили редко. Доклады оставляли короткие. Её шагов не было. На третий день в коридоре стало шумнее. Голоса — сдержанные, официальные. Ткань платьев, шорох кожаных ремней, тяжёлые шаги капитана. Он узнал их прежде, чем они вошли. Магра говорила сдержанно, по делу. Командир отвечал сухо. Они обсуждали границы, переброску людей, снабжение. Его мнение было нужно — и он отвечал. Но за их голосами он слышал ещё одно дыхание. Тише. Моложе. Айлин. Она стояла чуть дальше, не вмешиваясь. Не перебивая. Не приближаясь к постели. Ни одного слова — личного или лишнего. Когда Магра сделала шаг к выходу, он уловил движение ткани — Айлин повернулась вместе с ней. Ни «генерал». Ни «доброе утро». Ни попытки задержаться. Она даже не подошла. Дверь закрылась. В палате снова стало тихо. Ровно так, как и должно быть. Усвоила. Он закрыл глаза. Тишина выровнялась — стала сухой, служебной, без чужого дыхания рядом, без сбивчивой интонации, которая прежде задевала его сильнее, чем следовало. Он оборвал эту мысль, не дав ей оформиться. Но где-то глубоко, под слоем дисциплины и долга, оставалось ощущение смещённого равновесия.