Часть 7

Тамакти Джун вернулся к советам раньше, чем позволяли лекари. Сначала — короткие заседания. Он стоял, а не сидел. Не позволял себе опоры. Потом — военные отчёты, распределение гарнизонов, списки погибших. Его голос звучал так же ровно, как до ранения. Люди быстро забывают слабость командира, если он не напоминает о ней. Айлин больше не появлялась. Он знал, что она в городе. Пенса слишком мала, чтобы наследница могла исчезнуть. Но их пути не пересекались. Ни случайно, ни намеренно. Это было правильно. Он занял своё место. Она — своё. Дом главной целительницы стоял у восточной стены Пенсы, ближе к реке. Большой, с тяжёлой деревянной дверью и длинным навесом, под которым люди ждали приёма. Первый этаж пах травами, дымом и кровью — всегда немного кровью. Там были столы для осмотра, тазы с водой, связки сушёных корней под потолком. Полы вытерты до светлого дерева. На стенах — полки с глиняными сосудами. Сюда приходили с простым кашлем и с разорванными животами. Сюда приносили новорождённых. Сюда же — умирающих. Айлин проводила там почти всё время. Сначала — как помощница. Мыла инструменты, меняла повязки, держала руки рожениц. Потом — как ученица. Училась различать запах гниющей раны от обычного воспаления. Училась слушать дыхание. Училась не отворачиваться. Главная целительница — старая женщина с низким, твёрдым голосом — не делала скидок на её происхождение. — Здесь ты не принцесса, — сказала она в первый день. — Здесь ты либо полезна, либо мешаешь. Айлин выбрала первое. Она возвращалась в покои поздно. Уставшая так, что не оставалось места ни мыслям, ни чувствам. Это было удобно. Работа вытесняла всё лишнее. О нём она не думала. Запрещала себе. Дом целительницы к вечеру становился особенно тихим. Огонь в очаге горел ровно, без всплесков. Вода в большом котле кипела медленно, будто тоже не желала нарушать порядок. На столах лежали чистые полотна — выверенные, сложенные одинаково. В углах пахло сушёной корой, дымом и чем-то тёплым, почти металлическим — запахом ожидания. В этом доме всё существовало ради одного — чтобы боль не была напрасной. Сара вошла одна. Шаг уверенный, но замедленный тяжестью тела. Она держалась прямо — слишком прямо для женщины на сносях. Плащ тёмный, плотный. Под ним — кожаный доспех капитана Ведьмолов. Жёсткие ремни, перевязь, грубая прошивка. Даже живот под кожей не смягчал силуэт — война и материнство существовали в нём одновременно. Она не сняла форму полностью, даже когда стало тяжело дышать. Словно не позволяла себе быть просто женщиной. — Срок? — спросила целительница, вытирая руки. — Почти девять месяцев. Ехала две недели. Нужно было успеть. Не оправдание. Констатация. Айлин помогла ей снять плащ. Под пальцами кожа Сары была горячей, натянутой. В теле — усталость дороги и напряжение ожидания. Осмотр проходил в сосредоточенной тишине. Ладони целительницы двигались уверенно — проверяли положение ребёнка, мягкость мышц, частоту дыхания. — Лежит правильно. Сердце ровное. Родишь скоро. Боль — от седла. Сара медленно выдохнула. Не облегчённо. Просто принимая. — Дам отвар. Снимет спазм. Поможет телу не начинать раньше времени. Целительница подошла к полкам. Перебрала мешочки. Пальцы замедлились. — Ивовой коры нет. И мяты. Пауза. — Айлин. Во дворце должны быть запасы. Айлин кивнула. Холод на улице был резким. Река шумела глухо. Город жил своей обычной жизнью — кто-то смеялся, кто-то спорил, где-то хлопнула дверь. Ничего не предвещало. В лекарском крыле дворца пахло сухими травами и камнем. Она нашла ивовую кору, мяту, тысячелистник. Движения точные. В голове — пусто. Только список. Когда она вернулась, дверь в дом была приоткрыта. И внутри звучал мужской голос. Низкий. Сдержанный. Знакомый до боли. Айлин остановилась. Не потому что испугалась. Потому что тело остановилось раньше мысли. Она увидела их. Сара сидела на низкой постели. Доспех расстёгнут, ремни ослаблены, но кожа и металл всё ещё обрамляли её тело. Живот — большой, тяжёлый, живой. Воин, который готовится родить. Тамакти Джун стоял рядом. Без доспехов. В тёмной одежде. Спина прямая, как на совете. Дыхание ровное. Его ладонь лежала на её животе. Широко. Уверенно. Не случайно. Как будто так было уже не раз. Он не говорил. Просто держал руку — и в этом жесте было больше, чем в словах. Айлин вдруг перестала чувствовать собственные пальцы. Травы в её руках были — она знала это — но вес исчез. Кожа стала холодной, чужой. Она попыталась вдохнуть глубже — и поняла, что дыхание стало поверхностным, неглубоким, как у человека, который стоит на краю и боится сделать шаг. — Как ребёнок? — тихо спросил Тамакти. Сара ответила спокойно: — Угрозы нет. Роды начнутся в срок. Его пальцы едва заметно сместились, осторожно, будто он пытался запомнить каждое движение под ладонью. И тогда Айлин поняла. Это не было неожиданностью для него. Не новостью. Это была история, которая длилась дольше, чем её собственные иллюзии. Не случай. Не ошибка. Не мимолётная слабость. Что-то, в чём он уже участвовал. Что-то, к чему он готовился. Внутри не вспыхнуло. Не стало жарко. Наоборот — словно из неё аккуратно вынули что-то важное. Без крови. Без крика. Просто — больше нет. Она почувствовала себя лишней. Не обманутой. Не преданной. Лишней. Как предмет в комнате, который долго стоял на своём месте, а потом вдруг стал мешать общей картине. Она шагнула внутрь. Доска пола тихо скрипнула. Тамакти повернул голову на звук — точно, безошибочно. Он всегда различал её шаги. Пауза натянулась между ними, как струна. Но его ладонь не сдвинулась. Это было хуже любого объяснения. — Ивовая кора. Мята, — сказала Айлин. Голос прозвучал спокойно. Почти бесцветно. Она подошла к столу. Положила травы. И только теперь поняла, что не чувствует, где заканчивается стол и начинаются её пальцы. Мир стал плоским, лишённым глубины. Она знала, где стоит, но не ощущала своего места в этом пространстве. Сара повернула голову в сторону её голоса. — Спасибо. Айлин ничего не ответила. Она смотрела на его руку. На то, как естественно она лежит на чужом теле. На то, как он не спешит её убрать. И внутри стало пусто. Не больно. Просто пусто. Целительница начала готовить отвар. Огонь треснул в очаге. Вода зашумела. Кто-то за дверью кашлянул. Мир продолжал существовать. — Я измельчу кору, — сказала Айлин. Нож лёг в ладонь. И только когда лезвие коснулось дерева, она почувствовала лёгкую дрожь. Не в руках. Глубже. Там, где раньше было место для надежды — и где теперь не было ничего.