Пролог

      В палатке, натянутой из грубого полотна и пропитанной запахом войны, стояли десять фигур. Девять из них возвышались над обычными смертными, словно живые изваяния древних богов. Их рост достигал двух с половиной метров, и каждое движение этих существ было полно сдержанной, нечеловеческой мощи.       Ноги Ткачей были изогнуты, как у минотавров из старинных легенд, но лишены грубого меха и копыт. Вместо этого их конечности были гладкими и белыми, словно отлитыми из стали, отражающей тусклый свет масляных ламп. На каждой стопе красовались лишь два длинных пальца спереди и один небольшой коготь сзади — для равновесия, позволяющий этим исполинам двигаться с неожиданной грацией. Остальное тело в плавном, почти гипнотическом переходе было покрыто чем-то вроде чешуи — не грубой, как у рептилий, а тонкой, переливающейся в полумраке палатки подобно перламутру.       Головы Ткачей были человеческими — слишком человеческими для таких тел. Но с макушки каждого выходили два прямых рога, напоминающие бычьи. Лишь у центральной фигуры рога закручивались спиралью, знаменуя его превосходство. В руках божественные создания держали разное оружие: у кого-то на руки были надеты массивные когти, способные разорвать сталь; кто-то сжимал древко копья, украшенного руническими письменами; кто-то держал одноручный меч, лезвие которого мерцало холодным синим светом.       Но трое фигур в центре были без оружия. Это были истинные Ткачи — древние боги, управлявшие душами всех живых существ и обладавшие силой, перед которой склонялись империи. Их верховного правителя с закрученными рогами звали Эрд. По бокам от него стояли две Ткачихи — Нацуме и Иврейн, его дочери. Их лица были бесстрастны, но в глазах таилась вечность.       Рядом с этими божествами стоял единственный человек, казавшийся до смешного маленьким рядом с ними. Ничем не примечательный, если не считать плаща за спиной — темно-багрового, с вышитым золотыми нитями знаком головы грифона. Это был император Кассель, правитель Белой Империи, которую называли также Империей Грифонов. Сейчас его войска вели отчаянную войну против Империи Драконов — земли, где правили страшные чудовища, способные испепелить города одним дыханием.       — Мы проведём групповое заклинание разделения миров, — произнёс Эрд. Его голос был басистым, глубоким, как гром в горах, и каждое слово отдавалось в груди императора физической болью.       Нацуме резко подняла голову, её белые глаза расширились.       — Но мы же погибнем! — В её голосе, обычно звучавшем как звон хрустальных колокольчиков, прорвалась нескрываемая тревога. — Отец, это заклинание требует слишком много энергии. Оно заберёт наши жизни. Даже твою.       — Ты права, дочь моя, — Эрд медленно кивнул, его закрученные рога отбрасывали причудливые тени на стены палатки.       — Тогда зачем? — Иврейн шагнула вперёд, её голос был холоднее, чем у сестры, но в нём тоже читалось беспокойство. — Мы можем просто вступить в войну полностью. Уничтожить всех драконов своими руками. Мы достаточно сильны для этого.       — И сколько городов сгорит, пока мы будем охотиться на каждого дракона? — Эрд повернулся к ней, и в его голосе прозвучала усталость вечности. — Сколько людей погибнет в битвах? Драконы не станут сдаваться молча. Они будут сражаться, уничтожая всё на своём пути. Каждый город, каждая деревня станут полем боя.       — Но мы...       — Мы можем победить, — согласился Эрд. — Но какой ценой? Сколько миллионов смертных умрут, прежде чем последний дракон падёт? — Он сделал паузу, давая словам осесть в тяжёлом воздухе палатки. — Групповое заклинание стоит наших жизней, но оно создаст мир достаточно устойчивый и обширный, чтобы вместить всех драконов. После этого останется лишь переносить их туда одного за другим. Без разрушений. Без жертв среди людей. Но для этого кто-то должен остаться в живых.       Иврейн замолчала, понимая правоту отца. Нацуме стояла, опустив голову, её руки сжались в кулаки так сильно, что побелели костяшки пальцев.       — Времени нет, — продолжил Эрд, и теперь в его голосе была непреклонность вечных гор. — К рассвету армия драконов сожжёт всё, что осталось от западных земель. Миллионы душ погибнут прежде, чем мы успеем их остановить силой. Мы не можем этого допустить.       Тишина повисла в воздухе, тяжёлая и гнетущая. Затем Эрд повернулся к младшей дочери.       — Ты останешься, Нацуме, — его глаза, лишённые зрачков, но полные древней мудрости и невыразимой печали, встретились с её взглядом. — Ты защитишь его и сохранишь.       Ткач протянул дочери белый свёрток. Ткань была мягкой, почти невесомой, но казалось, будто в ней заключена тяжесть целого мира.       — Отец, нет... — голос Нацуме дрогнул. — Я не могу... Я не хочу терять вас. Пусть останется Иврейн, она старше, она мудрее...       — Именно поэтому она нужна здесь, — мягко ответил Эрд, вкладывая свёрток в её руки. — Иврейн обладает силой войны, она усилит заклинание. А ты, Нацуме, ты всегда была хранительницей. Ты создаёшь, а не разрушаешь. Именно тебе я доверяю это.       Нацуме взяла свёрток, её пальцы дрожали. Глаза наполнились слезами — не обычными, а белыми, светящимися, как жемчуг. Одна за другой они скатывались по её щекам, оставляя светящиеся дорожки на бледной коже.       — Я не прощаюсь, — прошептала она, глядя отцу в глаза. — Я не могу.       — Тогда не прощайся, — Эрд положил свою огромную ладонь ей на плечо, и этот жест был полон нежности, несвойственной божеству. — Просто иди. И помни — мы делаем это не ради смерти, а ради жизни.       Нацуме медленно обернулась к сестре. Иврейн стояла неподвижно, но в её глазах плясали отблески подавленной боли.       — Позаботься о себе, маленькая, — сказала Иврейн, и впервые за долгое время в её голосе прозвучала теплота. — И не вини себя. Это наш выбор.       Нацуме кивнула, не в силах произнести ни слова. Горло сдавило болью. Она взглянула на остальных Ткачей — на их суровые лица, на их оружие, на их готовность к последнему бою. Каждое лицо она запоминала, словно пыталась выжечь их образы в своей памяти на вечность.       Не говоря больше ни слова, девушка быстро вышла из палатки. Холодный ночной воздух ударил ей в лицо, принеся с собой запах дыма, крови и пепла. Где-то вдали рычали драконы, слышался лязг оружия и крики умирающих. Она не обратила на это внимания. Из её спины начали вырастать крылья — не перьевые, а сотканные из чистейшего шёлка, переливающегося под лунным светом всеми оттенками белого и серебристого. Взмахнув ими, Нацуме подняла мощный порыв ветра, от которого затрещали верёвки соседних палаток и зашумели знамёна. Она взмыла в небо, направляясь к Западной заставе Империи, туда, где война ещё не коснулась земли своими когтями, туда, где можно было спрятаться от всего мира.       В палатке воцарилась тишина. Иврейн смотрела вслед улетающей сестре, потом медленно повернулась к отцу.       — Она не простит себе это, — тихо сказала она.       — Знаю, — ответил Эрд. — Но она выживет. А это всё, что имеет значение.       Он повернулся к императору Касселю, который всё это время молчал, понимая, что вторгаться в прощание богов — кощунство.       — Теперь осталось найти человеческую жертву, — сказала Иврейн, и в её голосе не было ни сожаления, ни радости — только холодная необходимость. Она обратилась к императору, и её взгляд был прямым и требовательным: — У вас есть дезертиры? Предатели?       Кассель медленно покачал головой.       — Нет. Дезертиров казнили ещё до битвы — по законам военного времени. Пленных мы не берём, драконы не сдаются. — Он сделал паузу, выпрямляя спину под тяжестью плаща. — Но вопрос срочный, и времени на поиски нет. Поэтому жертвой буду я.       — Император... — начал было один из Ткачей-воинов, сжимая рукоять меча, но Кассель поднял руку, останавливая его.       — Отказ я не приму, — его голос был твёрдым, несмотря на то, что он понимал, к чему идёт дело. — Никого сейчас вызвать не получится — у Бурьева холма идёт решающий бой. Если мы отвлечём хоть одного военачальника, хоть одного мага, фланг рухнет. А если не провести ритуал сейчас, к рассвету драконы прорвутся к столице. — Он посмотрел Эрду прямо в глаза, не отводя взгляда. — Я правил тридцать два года. Я видел, как моя империя росла и процветала. Если моя смерть спасёт её, я отдам свою жизнь без колебаний. Это моя последняя обязанность как императора.       Эрд долго смотрел на человека перед собой. В этом маленьком, хрупком существе было больше силы духа, чем во многих бессмертных.       — Вы храбрец, Кассель, — произнёс Ткач наконец. — И я приму вашу жертву. Пусть ваше имя не будет забыто.       — Моё имя не важно, — Кассель усмехнулся, снимая с плеч плащ с золотым грифоном и аккуратно складывая его. — Важно, чтобы люди помнили, что мы победили. Что драконы больше не угрожают им.       Он положил плащ на землю и встал в центр круга, который начали формировать Ткачи.       — Вы готовы? — спросил Эрд.       — Нет, — честно ответил Кассель, и в его голосе не было страха, только спокойное принятие. — Но кто вообще готов умереть?       Иврейн почти улыбнулась этим словам.       — Вы правы, император. Никто не готов.       Эрд кивнул и поднял руки. Из его плеч начал виться шёлк — тонкий, но прочнее любой стали, светящийся изнутри мягким белым светом. Нити оплетали всех, кто был в палатке, создавая кокон из живой магии. Воздух наполнился гулом, похожим на пение тысячи голосов, доносящихся из бездны времён.       — Начинаем, — произнёс Эрд.       Ткачи запели в один голос заклинание. Слов Кассель разобрать не мог — они были на языке, который существовал до появления первых людей, до рождения первых звёзд. Язык творения и разрушения, язык, на котором боги говорили с самой тканью реальности. Но по мере того, как громкость пения росла, шар из шёлка начал светиться всё сильнее и сильнее, пульсируя в такт их голосам.       Такую магию император видел впервые. Свет был не просто ярким — он был живым, наполненным первозданной энергией. Кассель чувствовал, как его собственная жизненная сила начинает уходить, перетекать в заклинание, питать его. Сначала это было похоже на лёгкий холод, потом — на ледяные иглы в венах.       Свет резко усилился. Вокруг поднялся ревущий ветер, сотрясающий землю. Лёгкую палатку просто сдуло, как осенний лист, и она исчезла в темноте, оставив их под открытым небом. Кассель увидел на холме отступающих драконов и своих солдат, прижатых к земле ураганным порывом. Он не знал, видели ли они то, что происходит в пустом лагере, или нет. Очень хотелось, чтобы не видели, чтобы не запомнили своего императора таким — слабым, истекающим жизнью в магическом коконе.       Но солдаты видели всё. И свет, пронзающий небо как божественное копьё, и исполинские фигуры Ткачей, окружённые ореолом силы, и своего императора в центре светящейся сферы, медленно опускающегося на колени.       В следующее мгновение произошла ослепительная вспышка. Даже небо, казалось, содрогнулось, и на мгновение стало светло, как днём. Все Ткачи исчезли. Исчез свет и шёлк. Ветер стих так же внезапно, как начался, оставив после себя гнетущую тишину.       На месте, где раньше стояла палатка, осталось лежать обескровленное тело императора. Его кожа была бледной, почти прозрачной, глаза открыты и устремлены в небо. Плащ с золотым грифоном трепетал на лёгком ветру рядом с ним, словно знамя павшей надежды.       Это послужило началом новой войны — теперь уже не против драконов, а против Ткачей. Точнее, против единственной оставшейся Ткачихи — Нацуме.       Постепенно, незаметно для всех, драконы начали исчезать из мира. Люди этого не понимали, списывая на удачу или божественное вмешательство, но это было дело рук Ткачей. Они создали новый мир — Мир Драконов, отражение реального мира, но пустынный и дикий. И туда, одного за другим, Нацуме терпеливо переносила каждое крылатое чудовище.       И каждый дракон, кто порывался вернуться в этот мир, кто пытался пробить завесу между измерениями, расплачивался страшной ценой — его разделяли на две части.       Первая часть — Зверь. Драконье тело, свирепое и лишённое разума, движимое лишь инстинктами. Эти создания находили себе территорию и яростно охраняли её, изредка совершая набеги на человеческие поселения, сея смерть и разрушение. Их глаза горели диким огнём, но в них не было ни капли мысли.       Вторая часть — Разум. Их называли драконорождёнными. Они выглядели как люди, но обладали силой, превосходящей любого смертного воина. Каждый правитель мечтал заполучить такого бойца в свою армию. Драконорождённые могли использовать древние заклинания драконов, покрываться непробиваемой чешуёй и сражаться с яростью своих диких собратьев, но сохраняя человеческую хитрость и тактическое мышление.       Но Нацуме не интересовалась делами людей. Она ушла далеко на запад, в горы Ткачихи — дикий, необжитый край, простирающийся на две тысячи квадратных километров лесов, ущелий и острых пиков, где даже птицы редко осмеливались гнездиться. Там, в полном одиночестве, она скрывалась от мира, который объявил её врагом за смерть императора.       И чтобы хоть как-то скрыть правду о своём существовании, чтобы люди не нашли её и не потребовали ответа, Нацуме создавала монстров из шёлка — химер и чудовищ, лишённых разума, но полных слепой ярости. Эти создания патрулировали границы её территории, убивая каждого, кто осмеливался войти в эти проклятые земли. Они были её стражами, её защитой, её способом остаться невидимой.       Охотники, заблудившиеся путники, любопытные авантюристы, жаждущие славы наёмники — все они исчезали в горах Ткачихи, не оставляя следов. Со временем люди научились обходить эти места стороной, сложив легенды о проклятой Ткачихе и её армии призраков из шёлка, что поют в ночи перед тем, как разорвать свою жертву на части.       Но всё это было шестнадцать лет назад. Казалось, что это история давно минувших дней, легенда, которую рассказывают у костра холодными зимними вечерами, пугая детей. Но в памяти людей она была жива до сих пор. Слишком многие потеряли близких в ту ночь. Слишком многие видели свет над лагерем и мёртвого императора на пустой земле. Слишком многие помнили, как император пожертвовал собой ради них — и как боги предали его.