Искра на пороге и песня изгнанника

Воздух в прихожей Бэг-Энда был густым от дыма трубок, запаха жареной птицы и шума голосов. Хаос, который Мария знала по кадрам, оказался оглушительным в реальности. Дверь захлопнулась за её спиной, а на пороге гостиной она на секунду застыла, ослеплённая этим пиром. Обострённое чувство показало ей всех сразу: добродушного Бофура, мудрого Балина, озорных Фили и Кили. Её знание работало на полную, и она готова была сорваться. — А это ещё кто? — раздался спокойный голос Балина. И десятки глаз уставились на неё. Как по сигналу, из глубины дома появился Гэндальф. Его присутствие успокоило не гномов, а её саму. — А, вот и наш последний гость! Мария, моя помощница. Знаток древних рун и языков народов Востока. Её знания неоценимы для карт и переводов. — Женщина? В походе? — фыркнул Фили. — Да она сломается после первого же подъёма в гору! — Выглядит так, будто её ветром принесло с очень дальней дороги, — заметил Дори, разглядывая её джинсы и футболку. — Внешность обманчива, — голос Гэндальфа прозвучал твёрдо. — Я ручаюсь за неё. Её усадили за стол рядом с Бофуром, который молча пододвинул к ней хлеб. Расспросы не заставили себя ждать. — Так откуда же ты, милая? — спросила добрая Дори. — Края твои, ясное дело, не здешние. Мария глубоко вдохнула. Гэндальф смотрел на неё с немым одобрением. Говори правду, которую они смогут понять. — Место, откуда я родом, лежит за горами, за морями, — начала она, и её голос, дрожавший от волнения, постепенно набирал силу. — За пределами всех ваших карт. Это земля бескрайних лесов, суровых зим и широких, как море, рек. Там растут особые деревья — берёзы. Стройные, в чёрных полосках на белой коре. Они стоят у дорог, будто стражи, и шелест их листьев — это язык, который понимает каждый, кто родился в тех краях. В гостиной притихли. История о далёкой родине находила отклик в сердцах изгнанников, тосковавших по своему каменному дому. — А песни у вас там есть? — спросил Ори, самый молодой и впечатлительный. — Про эти берёзы? Мария встретилась взглядом с Гэндальфом и увидела в его глазах призыв. Музыка — это всеобщий язык. Свяжись с ними через него. Она закрыла глаза, отринув страх. Перед внутренним взором встали не кадры фильма, а образ из самой её души, из того воспоминания о «музыке», что Гэндальф назвал Песнью Айнур. Она запела. Сначала тихо, а затем голос окреп, наполняясь тоской по дому, которого у неё было два, и оба были потеряны. *Отчего так в России берёзы шумят? Отчего белоствольные всё понимают? У дорог, прислонившись по ветру, стоят, И листву так печально кидают…* Её голос, чистый и полный неподдельной грусти, заставил умолкнуть даже самый громкий спор. Гномы, чьи песни слагались о горах и битвах, слушали, заворожённые этой мелодией о дорогах, разлуках и тихом шепоте деревьев. *А на сердце опять горячо-горячо, И опять, и опять без ответа. А листочек с берёзки упал на плечо, Он, как я, оторвался от веток…* В этих строчках для неё заключалась вся её судьба — оторванность от родного мира, одиночество, скитание. Когда последняя нота растаяла в дымном воздухе, тишина была оглушительной. Балин первый выдохнул, смахнув что-то с бороды. — Сильная песня… — произнёс он хрипло. — Песня изгнанника. Такие не забываются. Даже Фили и Кили смотрели на неё теперь без тени насмешки. Её приняли. Через музыку. И в этот самый момент, когда последнее эхо песни ещё жило в стенах, раздался новый стук. Три отмеренных, властных удара в дверь. Лёд пробежал по спине Марии. Все замерли. Бильбо, бледный, взглянул на Гэндальфа. — Он здесь. Дверь открылась. В проёме, залитый лунным светом сзади, стоял Торин Дубощит. Он вошёл, и его присутствие, тяжёлое и властное, разом вытеснило уют и песни. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по отряду, задержался на Гэндальфе и, наконец, упал на Марию. На женщину со следами слёз на щеках и странной одежде, сидящую среди его воинов. — Кто это? — его голос был тихим, но перерезал тишину, как лезвие. Гэндальф шагнул вперёд. — Торин. Это Мария. Мой помощник. Её знания… — Я вижу не учёного, а лишний рот, который придётся кормить, и слабые ноги, которые придётся ждать, — холодно оборвал его Торин. Его взгляд буравил Марию. — У нас не увеселительная прогулка. Нам некогда нянчиться с теми, кого тянет спеть у чужого очага. Искра. Не притяжения, а вызова. Горькая обида поднялась в груди Марии. Этот гордый гном, сам король-изгнанник, не услышал в её песне тоски, родной ему. Она подняла голову и встретила его взгляд, не отводя глаз. — Я не прошу, чтобы меня нянчили, господин Дубощит, — сказала она, и её голос, только что певший о берёзах, зазвучал твёрдо. — Я прошу лишь места у костра и права доказать свою пользу. А спеть... иногда песня значит больше, чем меч. Торин усмехнулся, без тени веселья. — Польза доказывается в пути, а не за столом. Посмотрим, найдётся ли у тебя песня, когда на горных перевалах будет выть вьюга. Он снял плащ, демонстративно повернувшись к ней спиной. Но контакт был совершён. Короткая, жгучая молния непонимания и вызова проскочила между ними. Он заметил её. Он отверг. Но теперь она была частью истории. Мария сжала руки под столом, слушая, как он говорит о карте, драконе и Одинокой Горе. Я здесь не случайно, — подумала она, глядя на его профиль. Я оторвалась от своих веток, чтобы найти твои. И мы это выясним.