Туманы и первые тропы

Утро выдалось хмурым и прохладным. Покидая покой Шира, отряд двигался молча, каждый погруженный в свои мысли. Тяжелые рюкзаки, непривычная для Марии долгая ходьба и ледяное равнодушие Торина, который не удостоил её ни взглядом, ни словом, угнетали сильнее низких туч. Остановившись на привал у подножия холма, гномы угрюмо жевали походную похлебку. Настроение было серым, как небо. Даже Бильбо, оглядываясь на исчезающие вдали холмы Шира, вздыхал украдкой. — Ну что, певица наша, — раздался вдруг голос Бофура, который сидел неподалеку, натирая сапоги жиром. — Не пора ли разогнать эту тоску? Голос-то у тебя для этого подходящий. Мария взглянула на Гэндальфа. Волшебник сидел, облокотившись на посох, и в его глазах читалось одобрение: «Это твой шанс. Говори с ними на языке, который они поймут». Она кивнула. Собравшись с духом, она села поудобнее на камень. Глаза гномов обратились к ней — с любопытством, с надеждой на отвлечение. — Есть у нас… у нас там, песня, — начала она тихо. — Её поют те, кого дорога увела далеко от дома, кого разделяют с родными не горы, а целые моря. Кто верит, что за всеми туманами его все равно ждут. И она запела. Голос её на этот раз был не дрожащим от эмоций, а ровным, глубоким, словно шум прибоя в раковине. «Синее море, только море за кормой... Синее море, и далёк он, путь домой...» Это была другая тоска — не тихая и личная, а суровая, мужская, пронизанная верностью и долгом. Песня о разлуке, которую несут с достоинством, потому что знают: на том берегу тумана тебе верят и ждут. «Там за туманами, вечными, пьяными, Там за туманами берег наш родной...» Она пела о Севастополе, Камчатке, Кронштадте — для гномов это были лишь звучные, чужеземные имена, но сила, стоящая за ними, была им ясна как день. Это были названия их Эреборов, их Железных Холмов. Это была песня о том, что родной берег ждёт, даже если его не видно. И что туда обязательно вернуться. «И мы вернёмся, мы, конечно, доплывём, И улыбнёмся, и детей к груди прижмём...» Когда она смолкла, тишина была иной. Не ошеломлённой, а задумчивой, полной. Балин смотрел вдаль, будто видел за туманами острые пики Одинокой Горы. Даже молодые Фили и Киль перестали перешептываться. И тогда случилось нечто. Торин, сидевший чуть в стороне на другом камне и до этого игнорировавший пение, медленно поднялся. Не глядя на Марию, он подошёл к своему рюкзаку, достал оттуда небольшую, плотно закрученную флягу. Это был не обычный походный бурдюк, а мастерски выделанный сосуд из тёмной кожи с серебряной насечкой — явно личная, ценная вещь. Он переступил то небольшое расстояние, которое отделяло его от круга, и протянул флягу Марии. — Чтобы горло не пересыхало, — произнес он глухо, всё ещё избегая прямого взгляда. — Дорога длинная. Это был жест. Не примирение, не дружба. Но признание. Признание того, что её голос и её песня — не просто развлечение, а нечто, имеющее ценность в их общем, тяжёлом деле. Знак того, что он услышал. Мария, затаив дыхание, взяла флягу. Кожа была тёплой от его руки. — Спасибо, — тихо сказала она. Он лишь кивнул и вернулся на своё место. Но ледок был сломан. --- Дорога брала своё. Физически путь давался Марии невероятно тяжело. Мышцы ног горели огнём, каждый подъём казался непосильным, а рюкзак — неподъёмным. Она отставала, спотыкалась, и каждый раз ей приходилось из последних сил догонять остальных. Торин замечал это, и его лицо вновь омрачалось тем самым знакомым холодным сомнением. «Обязанность. Слабое звено», — читала она в его взгляде. Но стоило разбить лагерь, как проявлялась её иная сила. Когда Ори ободрал ладонь о колючий куст, именно она, вспомнив основы из старой жизни, промыла ранку чистой водой и перевязала мягким лоскутом из своей нелепой, но практичной футболки. Когда Бомбур впал в уныние от однообразной пищи, она нашла съедобные ягоды и рассказала забавный случай из «жизни в своём мире» про гигантские «железные повозки без лошадей», в которых люди жили будто в домах, пока те мчались. Это вызвало всеобщий хохот и недоверие. Гэндальф наблюдал, и в уголках его глаз всё чаще появлялись лучики одобрительных морщин. Однажды вечером, когда они уже вышли к предгорьям и в воздухе запахло сыростью и чужим, Мария, сидя у костра рядом с Балином, вдруг заговорила: — Вы спрашивали про мою страну. Она не только про берёзы и туманы. Она огромна. Можно ехать на самой быстрой птице много дней и ночей с запада на восток, и всё это время под крылом будут твои земли. Там есть степи, где не видно края, и горы выше облаков, и моря, которые зимой сковывает лёд такой толщины, что по нему могут идти повозки. — Звучит… надежно. Как хорошая крепость, — заметил Балин. — Это так. И народ там… — она искала слова, глядя на пламя, — он тоже закалён, как тот лёд, и широк, как степи. Он много раз терял почти всё, но каждый раз поднимался. Потому что знает: дом — это не стены. Это память и долг перед теми, кто ждёт тебя за туманом. Она не смотрела на Торина, но чувствовала его пристальный взгляд на себе. Она говорила не только о России. Она говорила о них. Об Эреборе. А потом случились тролли. За день до того места, где, как она точно помнила, должна была быть их пещера, Мария, делая вид, что поправляет обувь, тихо сказала Гэндальфу: — Гэндальф… воздух здесь странный. Пахнет старым мясом и влажным камнем. Не из тех пещер ли вон на том утёсе? Кажется, я читала в одной старой хронике, что такие места любят тролли. Может, нам стоит обойти стороной? Гэндальф внимательно посмотрел на неё, затем на указанный ею утёс. — Мудрое наблюдение, дитя. Но тропа здесь одна. Будем настороже. Он не стал менять маршрут, но его предупреждение заставило отряд сгруппироваться и идти, не выпуская оружия из рук. И когда вечером из леса действительно повалил тошнотворный запах и раздался грубый голос: «Мясо!», гномы не были застигнуты врасплох. Они сомкнули ряды вокруг Бильбо и Марии. Схватка была короткой и яростной, и лишь мастерство Гэндальфа, сумевшего вовремя отвлечь троллей спором, спасло всех от гибели, превратив их в камень с первыми лучами солнца. В суматохе, однако, никто не заметил, как юркий хоббит, воспользовавшись моментом, нырнул в пещеру и вернулся оттуда с поблёскивающим в руке кожаным кошельком. Бильбо выпрямился, пытаясь скрыть волнение, и Мария, встретившись с ним взглядом, едва заметно улыбнулась. Его подвиг состоялся. История шла своим чередом. Но теперь в ней была она. А Торин, осматривая окаменевшие фигуры, бросил на неё тяжёлый, нечитаемый взгляд. В нём уже не было прежнего чистого пренебрежения. Теперь там боролись сомнение, недоверие и… зарождающееся уважение. Она была слабой, да. Но её слабость не была бесполезной. Она предупредила об опасности, о которой не знал даже Гэндальф. Она пела песни, которые будили в его воинах силу. Она говорила о доме так, что в его собственной груди отзывалась знакомая, мучительная нота тоски. Он молча повернулся и дал команду двигаться дальше. Но когда Мария, споткнувшись, чуть не упала на крутом склоне, его рука инстинктивно метнулась вперёд, чтобы поддержать её. Он тут же отдернул её, будто обжёгшись, и прошёл вперёд, не оборачиваясь. Но жест был сделан. Дорога продолжалась, и в их маленьком отряде что-то неуловимо изменилось.